– Вас избила полиция? При каких обстоятельствах? Почему вы ничего не сказали мне об этом?

– Я вам об этом говорю, я не перестаю об этом говорить. Но ведь эпидемии-то нет, не так ли? Следовательно, нет и беспорядка, нет забастовки, нет пожаров. Нет волнений, я полагаю?

На мгновение он замер в неподвижности, как будто мое нетерпение нагнало на него скуку.

– Нет, – сказал он, – боюсь еще более вас рассердить, но их нет. Весь этот вокабулярий здесь неуместен. Кто вбил вам это в голову?

– Никто, – живо откликнулся я. – Но что значат все эти ушибы и дым вон там, видите? И все эти люди, которые стекаются отовсюду, которые наводнили дом, у которых больше нет убежища?

Он еще несколько мгновений простоял словно в сомнении, потом уселся на табурет. Он с любопытством всматривался в меня, ничего не говоря.

– Правда ли, – спросил он, – что вы рассказывали своим сослуживцам о намерении уволиться? Не упоминали ли вы в беседах с ними о претензиях наподобие только что вами упомянутых? Не могли бы вы попытаться вспомнить, что именно могли сказать или сделать в духе подобного круга идей?

– Почему вы выбрали именно этот момент, чтобы подвергнуть меня подобному дознанию?

– Но это же вы его потребовали. Вспомните: с открытым сердцем, с открытым сердцем! И к тому же это не дознание. Отвечайте, да или нет, и все будет сказано.

– Как до ваших ушей дошли подобные слухи?

– Ну, полноте, дорогой! На работе вы никогда не говорите в пустоту. Всегда находится кто-то, чтобы доложить о болтовне, только и всего. В этом нет никакой драмы.

– Я не вел на работе подобные разговоры, клянусь.

– Хорошо, очень хорошо. Так мне проще говорить с вами начистоту. Я всегда ценил ваш склад ума, глубину ваших сомнений, вашу серьезность, особенно серьезность. Без серьезности глубокие сомнения никуда не годятся. Ну ладно, если я напомнил вам теперь, как раз теперь эти истории, то отнюдь не для того, чтобы привести вас в замешательство, и не из семейного любопытства. Просто, могу вам в этом признаться, уже несколько дней вокруг наших служб наметились весомые признаки кризиса, на подходе суровые меры. Можете представить себе, что происходит: проверяются, пересматриваются, прочесываются досье; нас волнует малейшая аномалия в поведении – а прежде всего, слушайте хорошенько, ибо это злободневная мысль: каждому, от самого великого до самого малого, предложено подписать своего рода символ веры, теоретическую декларацию.

– Декларацию? Декларацию какого рода?

Он рассматривал меня с навязчивой мягкостью, обольстительной и коварной доброжелательностью, и от этого мне казалось, что он был не только рядом со мной, но и с другой стороны, перед, позади – и даже в другой комнате, где слышались шаги Луизы, все равно расхаживал взад-вперед именно он.

– Простую формулу. Могу вам ее записать, она совсем короткая. Вот: «Я обязуюсь поддерживать законную власть и действовать в согласии с ней. Я буду прививать уважение к ней своим примером и в любой момент буду ее защищать. Я почитаю ее за незыблемую и верю в ее верховенство». Таков бюрократический стиль, – насмешливо добавил он.

– Но к чему такие предосторожности? Что происходит?

– Вы же знаете поговорку: у бед короткая память. Это не первое и не последнее потрясение. А еще, ко всему прочему, администрации нужно в определенные моменты контролировать самое себя. Надо ли это объяснять? Это правило, это норма.

– Но не лжете ли вы, часом? Не пытаетесь ли просто меня впечатлить, напугать?

Он снова посмотрел на меня со своей дружеской и коварной улыбкой.

– Какой же вы недоверчивый и изворотливый! Не зря же вы чиновник.