|
Ты же, ты не способна видеть в точности ни кто ты такая, ни чего ты хочешь. Ты слишком погружена в прошлое; ты – своего рода призрак. – Я схватил ее за руку. – Хочешь, я раскрою тебе семейную историю? Поближе, я же не могу трубить об этом на каждом углу. Да не бойся же. Я всегда восхищался тобой, Луиза. Ты имела на меня огромное влияние, ты такое замкнутое, такое ненасытное существо; и, кроме того, ты так преданна. Мне кажется, я никогда не видел, как ты смеешься. Почему? Это из-за… не артачься, не дергайся. – Она прижалась к стенке, я смотрел на вырванный мною клок ткани. – Ты права, – пробормотал я, – нужно быть осторожней.
Через мгновение она вернулась и встала на колени. Меня начала бить дрожь. – Ты… ты существо высшего порядка. Ты тоже все понимаешь. Хотел бы сказать тебе кое-что. В конторе у меня есть сослуживец, его зовут… Ты найдешь его в зале выписок, высокий и худой, левая рука у него наполовину парализована. Наверное, из-за серии кризов. Ты никогда не заходила в мэрию? Само собой, извини меня. Я занимаю там совсем незначительный, почти смехотворный пост; дурак дураком, не в этом дело. Служить государству, наделять закон его теплотой, его светом, жизнью, бесконечно переходить с ним от человека к человеку, – когда ты почувствовал, что это возможно, уже не просишь ничего другого. Выше этого ничего не бывает; вне этого ничто не в счет, а впрочем, там ничего и нет – понимаешь, ничего. Моя маленькая сестричка, обещай мне иногда прогуливаться по улице – просто, без дела. Прошу тебя, делай так, иди по проспекту, разглядывай прохожих, дома, ковырни кусочек щебенки и присмотрись к нему: поступай так время от времени, прошу тебя, это очень важно, сделай это для меня. – Почему ты так говоришь? – прошептала она. – Ты действительно чувствуешь, что заболел? – Не знаю. Ты не находишь это место мрачным? И весь этот квартал… – Но ты же не собираешься здесь оставаться. Мы через час уедем. Давай я соберу чемодан. – Ты думаешь? Куда мне деться? Скажи, Луиза, что ты знаешь об этой эпидемии? Она встала, снова села на табурет. – Я знаю то, что об этом говорят, – колеблясь, произнесла она. – Были отдельные случаи, но это не так уж опасно. – Об этом говорят? Что это такое, что-то вроде тифа? – В основном принимают предупредительные меры, – сказала она, оглядывая комнату вокруг себя. – Врач говорил тебе что-нибудь? – Врач! И это все, больше ничего не говорят? Заражены тысячи людей, под угрозой десятки тысяч; весь район поражен смертью. А в ваших кругах говорят о случаях, предупредительных мерах! Что за гнусность, низость; впрочем, это не случайно. – Действительно тысячи? – Да, тысячи; ты что, слепая? Когда ты зашла в этот квартал, тебе показалось, что все нормально? Нормально, что половина города находится под запретом, что ты замурован здесь как в тюрьме, что магазины закрыты; это нормально, что полиция набрасывается на тебя и избивает, что поджигают дома, что горят целые округа, а ни один пожарный и не чешется? А как тебе воздух на улицах? Самая настоящая черная вода, застой нечистот, нищеты. Как вам разрешили сюда пробраться? – Не знаю, это он… – Да, само собой. И что же он делает? Что замышляет? Сходи за ним. Я решил не уезжать. Я задержал ее; я без конца ее разглядывал, всматривался в ткань ее платья, что-то вроде черного шелка, местами блестящую, кое-где потускневшую материю; это была не столько одежда, сколько пятно, что-то, чем она пропиталась, что исходило из нее, что не имело ни формы, ни цвета, что напоминало это плесневелое пятно на стенке. И даже при мысли, что это пройдет, я испытывал чувство виновности, совершённого проступка. Я предавал: что? Платье? Над этим можно было смеяться, но этого оказалось достаточно, чтобы меня сразить, я больше не желал говорить. |
