– Ему лучше лечь, – внезапно сказал он. – Не хотите ему помочь? А я попробую найти кого-нибудь.

– Я не уезжаю?

– А! – сказал он, оборачиваясь и подходя словно бы на цыпочках. – Ну да, все улажено.

– Как?

– Директор считает, что вы должны уйти как можно скорее. Осталось оформить несколько бумаг, чтобы перевести вас за пределы этой зоны. Но прежде всего, что касается эпидемии, будьте спокойны, вы точно не заражены.

– Я уезжаю? Когда?

– Сегодня, конечно. Сегодня после обеда.

– Откуда он знает, что я не заражен? Он никогда меня не осматривал, он даже не врач. Он преследует только свои интересы.

– Будьте благоразумны. Эти пересуды о всяческих болезнях, вы должны понимать, это несерьезно: никакой эпидемии нет и никогда не было.

– Вы в самом деле так утверждаете? Вы согласитесь это засвидетельствовать… письменно?

– Но… почему? Да, если вы на этом настаиваете; почему бы и нет?

– Напишите, пожалуйста, например на этом листке, это не столь важно.

– Это вы тут задекларировали: «Я добропорядочный гражданин; я изо всех сил служу…»?

– Да, я. А теперь, будьте любезны, напишите: «После ознакомления с отчетами и консультации с экспертами я удостоверяю, что в Западном районе, как и во всех кварталах города и во всех регионах страны, нет никакой эпидемии».

– Только и всего? Вы хотите, чтобы я это подписал? Нет? Что вы собираетесь делать с этим документом?

Я взял листок в руку, я не читал его, и однако как все изменилось! Буквы прояснились, замерцали: над ними загорелись тысячи других знаков, всевозможных фраз, постыдных, деспотичных выражений, витийств пьяницы, криков хищного зверя, и из всего этого разгула закон формировал безукоризненную, окончательную сентенцию, неоспоримый для всех небосвод.

– Что с вами? – сказал он. – В чем дело?

– Да, – сказал я, – этот текст обжег мне пальцы. А теперь он блекнет. Но я не расстанусь с ним; я сохраню его как талисман; это будет талисман от меня, постоянное доказательство, что я не прав.

– Для шутки это уже слишком. Полноте, не стоит мучить себя этой бумагой, давайте-ка лучше ее сюда.

– О! – сказал я, – не могли бы вы хотя бы на мгновение сменить тон? Вы что, думаете, я придаю вашей бумаге хоть какое-то значение? Я могу ее порвать, смять в комок. Почему администрации всегда свойственно известное лицемерие? Чиновникам рекомендуют быть искренними, простыми. Им следует быть вроде оконного стекла, прозрачными; но они лишь глянцевые: с этикетом, церемониями, формальностями, через которые, никогда не достигая цели, постоянно ищет дорогу дух понимания. Ну или еще…

– Так и есть, это очень справедливое, очень тонкое замечание. Итак, никаких обиняков между нами? Вы же этого хотите? Беседа с открытым сердцем! Только в другой раз. Сегодня нужно решить вопрос вашей отправки.

– Нет, – сказал я, – еще пару минут. Я слишком долго вас ждал. И для начала, знаете ли вы, что ваши полицейские меня избили, что вчера меня несколько часов продержали в комиссариате, что весь этот район пребывает на осадном положении, что здесь царит полиция, жителей преследуют или, того хуже, оставляют на произвол судьбы, без снабжения, без поддержки, без помощи? Меня самого, предварительно избив так, что я от этого заболел, полицейские, скрывшись, оставили на тротуаре как какого-то чумного.