| На улицах, конечно, все еще встречались прохожие, и в то же время это была пустыня, столь же пустое пространство, как и запретная по закону зона, проходящие здесь уже не могли обеспечить этот район подлинно реальным населением. Все это ради того, чтобы мой взгляд наделил окружающее легитимностью, донес до всех, что эпидемия оправдывает смертоносные меры, такое преображение вещей, при котором выйти на улицу означает вступить в грязь, в уединение дурных вод. Я отбросил эти бумаги, я хотел пить, любую жидкость, даже дезинфицирующую. Стакан тоже был в жирных пятнах, от моих пальцев повсюду оставались отпечатки, на простынях, на стене. Возможно, все дело было в лихорадке; мне казалось, что у меня из тела проступает что-то вроде жира; осматривая ногу, я не осмеливался до нее дотронуться, она походила на камень, кожа была тошнотворно бледной, словно на плоть, чтобы ее преобразить, оказывалось огромное, очень странное давление, которое мне что-то напоминало, соотносилось с другими временами, столь же весомое, как и воспоминание, как все прошлое. Даже смотреть: я чувствовал, что уже смотреть было слишком, взгляд проливал на ожог кислоту, загонял его в самого себя. Быть может, виной было соприкосновение с воздухом или дневной свет? Днем болезнь обретала зримость; больше недостаточно было ее переносить, надо было ее еще и видеть, она занимала всю комнату, она вытягивала меня из себя, вся комната причиняла мне боль, даже не боль, нечто более непереносимое, что меня возбуждало, меня воодушевляло. Вы болеете? Но стена по-прежнему не отвечала; заявляло о себе только большое бесформенное пятно, служившее словно росписью Дорта, доказательством его присутствия, результатом работы его лихорадки и пота: так и было, оно казалось крупнее, чем раньше, расползалось кляксой; я метнулся провести по нему рукой и постучал снова, я знал, что он не спит. Не хочет – не надо. Я зашагал снова. Возможно, комната была слишком пустой, стены – слишком белыми; к тому же она слишком напрямую выходила вовне, из-за этого я и не мог усидеть на месте. Для отдохновения я попросил каких-нибудь картинок, чтобы было что поразглядывать, и он соизволил передать мне всего одну фотографию, на которой, среди пары десятков других людей, был запечатлен он сам вместе с Дортом, причем весьма странным образом – так, что все это казалось мне чуть ли не комедией, но при этом и чудовищно подлинным. Узнать можно было только Буккса; он казался ничуть не моложе, все таким же, но костюм превращал его в совершенно другую личность, не имевшую ничего общего с тем Букксом, которого я знал, он становился немыслимым, невероятным существом, почти что героем. Другие, тесно сомкнувшись в два ряда, напоминали заключенных, или больных, или служащих какой-то конторы, но у всех был один и тот же погасший вид, погребальный, но не лишенный некой уклончивости облик. Дортом мог быть тот, что стоял левее, сразу за Букксом. Дорт? Что он делал? Из его комнаты не доносилось ни звука, он больше не кашлял, изредка постанывал. Теперь мне уже хотелось бы слышать, как он кричит или хотя бы говорит. В его комнате почти не разговаривали, по крайней мере я этого не слышал, и медсестра старалась там не задерживаться. Мысль, что с ним что-то произошло, ввергла меня в растерянность, как будто во всем доме только он и присутствовал по-настоящему. Я посмотрел на его пятно, на его стену, которую он усеял мысленными знаками. Среди бумаг я выбрал развешанные повсюду на улицах объявления, для него они были словно молитвой. Я разместил их на его стене. Каждое заблокированное здание находится под наблюдением двух или более охранников, которые обязаны обеспечивать его связь с внешним миром. – Каждое здание, в котором медицинские власти обнаружат подозрительные случаи, будет заблокировано на недельный срок. Если протекание болезни выявит наличие заразного заболевания, здание будет немедленно эвакуировано. Незараженные лица, проживающие в здании, подпавшем под постановление об эвакуации, должны на протяжении недели наблюдаться в Центре. |
