Он воодушевился, приподнялся на постели, и тем не менее для меня это были все те же старые фразы, термины которых он вы́носил в былые времена, когда еще пребывал в добром здравии, и повторял теперь, поскольку в голове у него больше ничего не было. А у меня в это время пылала рука!

– Я жутко страдаю. Боже мой, почему вы меня укусили? И я, я тоже в конце концов подожгу эту халупу! И вы, в вашем теперешнем состоянии, все еще продолжаете рассуждать по поводу своих бредней? Вы в самом деле думаете, что эпидемия изменит ход событий? Вы полагаете, что из-за вашей болезни мир окажется потрясен?

– Да, – мрачно бросил он.

– Ну ладно, так почему же вы даете себя лечить? Почему вас лечат?

Он посмотрел на меня с обезумевшим видом, и в его взгляде я мог прочесть примерно следующее: «Но нас особенно и не лечат, нас, скорее, оставляют подыхать!»

– Лечение составляет часть болезни, – неуверенно произнес он.

Болезнь заражает закон, когда закон заботится о больном, – ну да, у него в голове, должно быть, припасены максимы подобного толка. Я принялся расхаживать, кружить перед кроватью. Ах, никому не дано знать, что значит гореть! У меня по руке поднималась своего рода лава: огонь, металлический огонь, в тысячу раз более ужасный, чем тот, что сжег все эти дома.

– У вас странное выражение лица, – пробормотал он.

– При чем тут мое лицо? Вам всего-то и нужно сказать: я заражен до костей, со мной будет как с вами. И что дальше? Будут миллионы больных, трупов, инвалидов, безумцев, вы пройдете длинный путь! И что при этом изменится? Вы пытаетесь утешить себя суевериями. Воображаете, что сможете покончить с законом. Но закону только на пользу ваши болезни и горы трупов. Вы уничижаетесь без всякой пользы. И я, поскольку знаю это, еще ничтожнее, чем вы.

Я понял, что он прилагает огромные усилия, чтобы помешать мне расхаживать взад-вперед, он следил за мной глазами, я кружил ему голову.

– Где Буккс? – спросил я, останавливаясь.

Он в замешательстве покачал головой. Он наблюдал за мной, и его выражение что-то мне напоминало: он смотрел на меня с уважением, да, с увлечением, почтением, и в то же время казалось, что он надо мной насмехается. «Но что же должно со мной произойти?» – подумал я.

– Это правда, – спросил он, – что вы произвели на него впечатление?

– Нет, надеюсь, что никакого впечатления я на него не произвел. Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Потому что вы впечатлили и меня. А Буккс очень сильный человек, очень тертый, и, заметьте-ка, он безумен. Его никому не превозмочь.

– Вы до такой степени верите в то, что он делает?

– Для меня он как пес, – сказал он мечтательным тоном. – Как пес, он не может оставаться на одном месте, он потрясающий, он все переворачивает вверх дном, ищет, рыщет и внезапно засыпает, ибо, не забывайте, его кровь может спать. В тюрьме он спал неделями; он спал даже стоя.

– В тюрьме?

– Да.

– Буккс сидел в тюрьме?

– Ну конечно. Вы этого не знали? Иначе как бы я с ним познакомился? Мы были товарищами по карцеру. Вы никогда не сидели в тюрьме?

– Нет. Мне даже в голову не приходило, что я могу туда попасть.

– Я провел там треть своей жизни. Половина этого времени прошла в карцере. В ту пору наказание карцером отбывалось на дне обширной цементной ямы, поделенной на отдельные боксы. Это была самая настоящая могила, узкая и длинная; дно ее было сильно стиснуто; скаты круто поднимались кверху, слегка расходясь в стороны.