– Нет. Мне даже в голову не приходило, что я могу туда попасть.

– Я провел там треть своей жизни. Половина этого времени прошла в карцере. В ту пору наказание карцером отбывалось на дне обширной цементной ямы, поделенной на отдельные боксы. Это была самая настоящая могила, узкая и длинная; дно ее было сильно стиснуто; скаты круто поднимались кверху, слегка расходясь в стороны.

– Постойте! Я не хочу знать все эти подробности.

Но слова так и текли у него изо рта, казалось, он должен был осушить целое море, вывести наружу тысячи потоков, которые, стекаясь из всех точек его жизни, спешно искали выход для своих черных ручьев. Теперь, закрыв глаза над своими воспоминаниями, он выглядел как старик, совсем как тот старец, что лежал по соседству и, набросив на голову полу своей накидки, наблюдал за мной с нравоучительным видом; казалось, слово «болезнь» подходило ему заведомо не вполне или, по крайней мере, не все время.

– Стенки между боксами были тонкими, но каждый бокс отделялся от других пустым пространством, и, чтобы общаться со своими соседями, приходилось стучать достаточно сильно, так что было слышно надсмотрщикам наверху; они, впрочем, не пытались нас утихомирить, а хотели подслушать и доложить, о чем мы переговариваемся.

– Почему вы попали в тюрьму?

– По техническим причинам, за нарушение правил. Я был обвинен в том, что по поручению заводов подпольно собирал у себя в гараже новые машины, которые не подвергались производственному контролю.

– И за это вы провели в тюрьме десять лет?

– Нет, – сказал он, – не совсем. Неважно. Важно знать не почему кто-то попал в тюрьму, а почему он в ней остался. Да, конечно, тому, кто в ней оказывается, рано или поздно, зачастую сразу же, предлагается выйти на свободу. Но какой ценой? Работа, непрестанная работа, сверхурочно, часами, а потом еще часами, подчас целую ночь, целый день; кто в состоянии выдержать подобный режим? А если захочешь от этого уклониться, придется заручиться попустительством надзорной службы, чтобы они закрыли глаза, а за подобную снисходительность надо платить. В конце концов снова оказываешься в полиции, так что всегда имеешь дело с тюрьмой, причем с ее самой унизительной стороны, с тюрьмой, из которой уже не можешь выйти.

– Вы не преувеличиваете? И там-то вы и повстречали Буккса?

– Буккс немедленно ополчился на тех, кто соглашался принять льготы подобной отсрочки. Используя свои способности к интригам, он их преследовал, травил, уничтожал. В результате он поставил на ноги самую настоящую организацию, и этот опыт стал для всех нас решающим. Ибо когда государство пытается вырвать людей из тюрьмы и силой выставить их на вольный воздух, то дело тут в том, что тюрьма представляет для него угрозу и, внедряясь в нее, ты подвергаешь государство опасности.

– Вы так думаете? Вы только что с иронией спрашивали меня, сидел ли я в тюрьме. Нет, я не познал ее на ваш лад; но, со своей стороны, тоже мог бы вам о ней рассказать. Я много раз приходил туда, общаясь по делам с административным отделом, где работал некто Крафф. Для него те сценки, о которых вы только что упоминали, объяснялись совсем по-другому, самыми обычными, столь свойственными нравственности этих кругов скандалами.

– Почему бы и нет? Это весьма специфические круги, – изрек он с горделивым высокомерием.

– Да не такие уж специфические. Боюсь, вы строите досадные иллюзии, и все, что вы только что наговорили, почти не имеет значения. Вы считали, что это ловкий ход – сбежать в свои карцеры; но что вы сделали? Ответили государству согласием, только и всего, ибо его самое заветное желание – оставить вас в тюрьме, потому что вы совершили проступок, и понудить остаться там по своей воле, потому что подлинной целью вашего заключения и было это обретение свободы воли.