Тимур в задумчивости прошелся вдоль пару валунов, с южной стороны густо покрытых зеленоватым бархатистым мхом. Потом сделал несколько шагов в сторону невысокого кустистого дерева, ветви которого были буквально увешены небольшими орехоподобными плодами. Под ноги ему попалось несколько таких плодов, кожура которых поразительно напоминала скорлупу грецкого ореха своей резкой морщинистостью и округлой формой. Непроизвольно задержав взгляд на одном из них, парень несильно пнул его кончиком сапога и тут же остановился. Его внезапно осенило и причиной этого озарения, по всей видимости, и был тот самый напоминающий орех плод.

Ему вспомнил свою последнюю поездку в детский лагерь и закадычного дружка, Мишку Сипягина по прозвищу Дылда, который своими выходками держал в напряжении весь лагерь и в тонусе всех вожатых. Особо запомнилась ему одна его шутка, сделавшая Мишку героем всех мальчишек, да и девчонок тоже. Ее секретом, кстати, он долго не хотел делиться с Тимуром, который дико обижался на него из-за этого.

Тот вечер, когда Мишка впервые показал фокус, впечатался в его детскую память, положив начало длинной череде мальчишеских травм. «Тогда был какой-то концерт, — вспоминал Тимур. — Посвященный то ли морякам, то ли кураторам из МЧС… Словом, до темноты играла музыка и с невысокой деревянной сцены показывали что-то из детской самодеятельности. На первом ряду сидел директор и пара приглашенных теток из районной администрации, который время от времени с кислым видом начинали хлопать в ладоши, — Тимур тогда находился за импровизированными кулисами — высокими накрытыми пыльной тканью квадратными стойками, из-за которых и выходили дети с номерами. — После очередного номера, когда полный высокий пацан на аккордеоне исполнил что-то тягучее и раздольное, на сцену неожиданно выскочила долговязая фигура, в которой он к своему удивлению сразу же узнал своего дружка. Тот стоял к нему в полоборота и с таинственным видом смотрел на приглашенных в первом ряду. Те вновь вяло похлопали, приветствуя нового, как они думали, участника концерта, и вновь начали о чем-то «трещать» между собой, — всех деталей парень конечно сейчас и не помнил, но некоторые вещи запомнились ему особенно четко. — Мишка после недолгого молчания вдруг сильно, по-звериному, взвыл и, надув щеки… Тут Тимур, об этом он никому не рассказывал, чуть не наделал штаны от страха… Изо рта мальчишки, стоявшего на сцене, вдруг вылетел здоровенный примерно полутораметровый огненный факел, ярко осветивший его выпученные глаза, надутые щеки и вставшие дыбом волосы… Что тут началось! Крики! Вопли! Опешившие дебелые тетки хорошо за сорок стали визжать прямо не вставая со своих кресел! Директор лагеря все порывался куда-то бежать, переваливаясь через поваленные кресла! Девчонки с середины зала кричали, что горят! Словом, выступление Мишки произвело эффект разорвавшейся бомбы!».

Даже сейчас, когда прошло столько лет, а сам Тимур оказался в совершенно ином мире, его при этих воспоминаниях охватывало такое теплое и восторженное чувство. «Следующую неделю друг его ходил в героях, буквально купаясь в заслуженной славе, и совершенно игнорируя настойчивые просьбы Тимура раскрыть секрет… Естественно, ни в какие факирские штучки с горючей жидкостью во рту и ее выдуванием Тимур не верил. Ведь на сцене ничего такого он не увидел, ни спичек и зажигалки, ни какой-то бутыли…».

Узнать секрет этого фокуса ему удалось лишь в последний день перед отъездом по домам. Мишка тогда вытащил из кармана самый обыкновенный грецкий орех и на глазах Тимура ножом аккуратно расщепил его скорлупу на две одинаковые части. Когда же они съели съедобную часть ореха, он медленно, высунув от напряжения кончик языка, смотал обе половинки скорлупы изолентой и на противоположны сторонах высверлил ножом по небольшому отверстию.