Николас знал, что Кисоко давно перевалило за семьдесят, но она выглядела лет на двадцать моложе. У нее была бледная, безупречная, глянцевая, как фарфор, кожа чистокровной женщины из самурайского рода, лицо несколько асимметричное, с чувственными губами в форме лука. Но особенно поражали ее глаза, огромные, угольно-верные, они, как ему говорили, обладали способностью видеть людей насквозь. Говорили также, что она никогда ничему не удивляется. Кроме того, ходили слухи, что Кисоко — канасими де нуитори ситеру — «расцвеченная грустью» и что в прошлом она пережила какую-то ужасную трагедию. О том, что с ней произошло, Николас не знал. Вероятно, об этом был осведомлен только ее брат.

Женщина молча провела его по отделанному полированным вишневым деревом коридору. По его стенам висели вставленные в золоченые рамки суримоно, — японские гравюры восемнадцатого века, употреблявшиеся в свое время как поздравительные открытки. Их авторы, в свое время презираемые, теперь считались мастерами мирового класса, и за их работами охотились коллекционеры и музеи всего мира. В гостиной цвета хурмы с золотом Николас нашел Тандзана Нанги. Он полулежал на обитом бледно-желтой парчой диване французского производства, выглядел, усталым и каким-то опущенным. Когда Николас попытался заглянуть ему в глаза, отвел их.

— Очень рада наконец-то видеть вас у себя, — непринужденным тоном проговорила Кисоко, словно пытаясь смягчить потенциально взрывоопасную ситуацию. — Было не очень любезно с моей стороны не пригласить вас ко мне раньше.

Паркетный пол покрывал обширный персидский ковер. Мебель была разных периодов и стилей, с широкими сиденьями и низкими спинками, выглядела очень уютной благодаря массе подушечек с кисточками из камки, ситца и шелка. В застекленных шкафах стояли полные боевые доспехи самурая. Коллекция находилась в очень хорошем состоянии и поражала своей полнотой. Николас знал, что многие музеи не могли похвастаться ничем подобным.

— Это оружие мне не принадлежит, — сказала Кисоко, поймав взгляд гостя. — Это собственность моего сына, Кена.

— Изумительная коллекция, — восхитился Николас.

Кисоко слегка поклонилась:

— Столь высокая оценка, без сомнения, польстила бы моему сыну. — Внезапно женщина улыбнулась и, словно они были одни в комнате, спросила. — Не хотите ли чая?

— Благодарю вас, нет.

— Конечно, это скромное угощение, но...

— Спасибо, не надо.

Она спросила еще раз, Николас снова отказался, после чего, по утомительным конфуцианским правилам общества, к которому принадлежала сестра Оками, можно было принять предложение. Кисоко снова поклонилась и со скрытой улыбкой сказала:

— Извините, я выйду на минуту, сегодня у прислуги выходной день.

Оставшись в гостиной наедине с Нанги, Николас подошел к дивану.

— Как вы меня нашли? — спросил резким тоном больной.

— Через ваш «Ками».

В воздухе повисло странное, холодное молчание, во время которого Николас присел на диван.

— Нанги-сан, есть много вопросов, которыми мы должны срочно заняться.

— Обсудите их с Т'Рином. Он для этого и существует.

— Но у него нет вашего опыта. К тому же не могу сказать, чтобы я очень доверял ему.

— Но он пользуется полным моим доверием, — многозначительно проговорил Нанги. — Вы должны привыкать работать с ним. — Тандзан откинулся назад, будто утомившись. — Я старею, Николас-сан. — Он улыбнулся: — А может быть, у меня просто приступ меланхолии.

Нанги повернул голову и взглянул на Линкера здоровым глазом.

— Вы слишком хороший детектив, чтобы я мог надеяться долго скрывать это от вас.