«Ещё одна пьеса Фару… Эта ненадёжная манна небесная… Что я буду делать в Париже? Эта история между ним и Джейн для меня – крушение или только болезнь, которая пройдёт, как и пришла, совершенно незаметно?..»

Её свисавшей руки коснулась горячая щека. Это Жан Фару подошёл и тихо сел на землю возле неё.

– Чего тебе надо? – тихо и раздражённо прошептала она.

– Ничего, – ответили невидимые губы.

– Тебе плохо?

– Ну разумеется, – сдержанно призналась тень.

– Поделом тебе.

– Я разве жалуюсь?

– Ты всего лишь маленький злоумышленник.

– Ах, мамуля, в вас нет никакой солидарности… Мокрая щека уткнулась ей в руку.

– Нет, – гордо выдохнула Фанни.

Питая отвращение как к жалобам, так и к заговорам, она искала в себе точку опоры, маленький изолированный редут.

– Ну что ещё за глупости, перестань, перестань…

Она покачала головой, отчего волосы её рассыпались – она почувствовала, как они, словно прохладный уж, скользнули по спине.

– Вы, мамуля, счастливая, – вздохнула тень. Она поводила ногой по гравию:

– Речь идёт вовсе не о моём счастье! И вообще не обо мне! Тебе не удастся представить дело так, как будто речь идёт обо мне! Тебе шестнадцать лет, ты влюблён, ты несчастен, всё в порядке! Так что справляйся с трудностями сам!

– Справляйся! Ничего себе! Справляйся! Вы считаете, что дали мне разумный совет, мамуля?..

Они перешёптывались яростно, но тихо, поскольку запальчивость сдерживалась хождением взад-вперёд Фару-старшего, который иногда переступал порог холла, цедя сквозь зубы в ночь своё: «Гм… гм… Опомнись, добрый мой Дидье… Гм… Стань опять таким, каким ты был до этого отвратительного дня… Нет, это глупо… Стань опять тем славным малым, который вчера осмелился сказать мне…»

Диктуя, он не обращал никакого внимания на Джейн, а шагал, совершенно не видя её, прямо на Фанни, словно собираясь раздавить. Она не любила эти его, правда, редкие, приступы работы на людях, находя в них что-то от эксгибиционизма.

– «Опомнись, добрый мой Дидье, заклинаю тебя! Это говоришь не ты, это она говорит твоими устами… Гм… Заклинаю тебя…» О-о! Довольно! Джейн, почему вы позволяете мне диктовать такое?

– Какое – такое?

– «Заклинаю тебя» и «опомнись», и потом вот вы назвали бы когда-нибудь кого-нибудь: «Добрый мой Дидье»?.. Вообще-то, я думаю, вы на это способны… Ну-ка, скажите: «Добрый мой Фару!»

Навострив уши, Фанни и Жан услышали приглушённый невесёлый смешок Джейн.

– Разве у вас нет желания назвать меня: «Добрый мой Фару», а?

– Никакого…

– «Дидье, заклинаю тебя…» Не надо забывать, что «Водевиль» – это театр для широкой публики, для людей, которые живут в том квартале… «Заклинаю тебя, опомнись…» Без четверти двенадцать у них там, в зале, душа уже становится возвышенной… «Стань опять таким, каким ты был вчера…» и так далее… Дальше всё как в рукописи. Спокойной ночи! Фанни, я иду наверх! – громко крикнул Фару.

Джейн у него за спиной подровняла стопку листков, поставив их на ребро, зачехлила для переезда свою пишущую машинку. Лицо у неё было бледное и ничего не выражающее, как у усталой служащей, и Фанни не видела на нём никакого следа тайного торжества и даже никакой привычки к любви…

«Так я теперь и буду всё время думать о ней?» – с опаской спросила себя Фанни.