Поперёк тропинки висели паутинки с пауками; не успевшее подняться высоко в половине восьмого красное солнце ещё не испарило росу. Сухая золотистая осень уже покусывала своим небрежным пламенем подошвы приземистых гор. Фанни нарвала по дороге, перегнувшись через изгородь, фиолетовых астр, которыми пренебрегла накануне.

В поезде Джейн пожелала обустроить ей «уголок Фанни» – она расстелила лёгкое шерстяное одеяло, заложила разрезной нож меж страниц совершенно нового романа. Но Фанни не хотелось ни этой заботы, ни дремотного забытья.

– Мне хорошо, спасибо, мне хорошо, – говорила она рассеянно.

Взгляд её красивых, как у животного, глаз блуждал по лугам. Фиолетовые арабески на концах шарфа и яркая помада хорошо гармонировали друг с другом и ещё сильнее подчёркивали белизну лица, какая нередко отличает брюнеток.

На перроне вокзала Жан Фару пообещал, что отдаст руль Фрезье, что не будет кататься с наступлением темноты, пообещал торопливо и неискренне всё, что требовалось пообещать.

– Какую газету вам дать, Фанни?

– Сейчас никакую, спасибо. Мне хорошо. «…самое интересное то, что мне и в самом деле неплохо», – продолжила она про себя.

В окне поезда поплыли первые маленькие франш-контийские станции со шпалерами, густо увешанными чёрным виноградом. Фару читал газеты на свой лад.

– Они не дают анонса… Нет, пока ещё не видно никакого анонса.

– О чём? – вздрогнув, спросила Фанни.

– О начале репетиций. Ты как с луны свалилась.

– Что ж удивительного, когда меня поднимают в пять часов…

Дорога изогнулась, открыв взору Фанни далёкий холм, который она оставила, похожую на куб виллу, которую она больше уже никогда не увидит. Она прильнула к окну, глядя, как исчезает из виду один из тех немногих домов, в которых она провела после замужества два лета подряд.

– А он позавтракал? Я уверена, что он не позавтракал!

– Конечно, он сказал, что попросит принести ему чего-нибудь в театр… Как будто у Фару есть привычка умирать с голоду… Вы меня смешите…

– И тем не менее спать он ложится уже три ночи подряд в четыре утра!

– Ну и что? Это нормально.

– О, какая вы всё-таки спартанка! Спартанская жена – вот вы кто! Глядя на вас, ни за что не догадаешься. Впрочем, это красиво, это величественно – такая строгость, такое презрение ко всему материальному, такая…

Они ещё не дошли до того, чтобы выклянчивать «местечко с краешку на прогоне», но уже молитвенно вытягивали озабоченные, мысленно устремлённые к Фару сквозь Фанни лица, олицетворяя собой тот циничный экстаз, что всегда витает вокруг драматурга и известных актёров. Они не называли Фару по имени, а говорили: «Он» или «мэтр». «Ну что ж, – подумала Фанни, – Он написал пьесу, да, он написал ещё одну пьесу. Если бы он был столяром-краснодеревщиком или изобрёл электрическую щётку, мухобойку, сыворотку, разве они роились бы здесь, склоняя головы, словно над рождественской колыбелью?..»

Она вздёргивала вверх слегка тяжеловатый подбородок и замолкала, чтобы эти побирушки ушли. Однако им в их рвении было не до её настроения.

– Это произведение того же плана, что «Аталанта» и «Дом без женщины»?

– Сроки будут перенесены, не правда ли? Мадемуазель Обаре мне позавчера сказала, что…

– А! В самом деле, Джейн, вы сказали позавчера… Фанни обратила к Джейн свою парижскую улыбку, ярко напомаженную, сочную, и белокурая Джейн, блиставшая в углу комнаты, сразу поблёкла.