– Три строчки? Вы хотите их?

Словно почувствовав головокружение, девица по имени Инес судорожно вцепилась в руку Клары и задержала дыхание.

– Три строчки… и ещё нолик рядом с тройкой? Маленькую роль машинистки?.. Да? Да?.. Что это за мерзость, Джейн?

Он оттолкнул стакан, который ему протягивала рука Джейн.

– Опять эти ваши штучки с сырыми яйцами? Отдайте это какому-нибудь туберкулёзнику, дорогая. Немного портвейну, пожалуйста.

Он выпил, и тон его изменился.

– Мадемуазель… Инес, извольте запомнить, что репетиция у нас начинается ровно в час, – сказал он холодно. – Роль у Фавье, он вам её передаст. Мадемуазель Визе вернула её сегодня вечером.

– Вернула? – с ударением повторила Клара Селлерье. – Дорогой друг, в какое время мы живём? Вернула? Бизе – вернула роль?

– Да. То есть я прогнал её ко всем чертям, если вам так больше нравится.

Клара воинственно выпрямилась.

– О да, так мне больше нравится. Ради чести театра больше нравится… Генеральная будет отложена, Фару? Нет? Она состоится в назначенный день? Это прекрасно! Идёмте, крошка. Как вы её осчастливили, дорогой мэтр!

Она увлекала за собой девицу-блондинку, которая тщательно обставила свой уход: слегка качнулась, что-то пролепетала и изобразила из себя ребёнка, захлопав в ладоши на пороге открытой двери.

– Неплохо, неплохо, – оценил Фару, срывая с себя галстук и воротничок. – Ей не хватает естественности, что как раз и нужно для этой роли.

– Там есть ещё роль дочки консьержки, – съязвила Джейн из глубины салона.

Фанни удивлённо поискала её глазами. Она заметила, что та стала бледной, а глаза у неё потемнели и сверкают.

– Вы, – невозмутимо ответил Фару, – ступайте и скажите горничной, чтобы она наполнила мне ванну и приготовила рубашку и туфли. И ограничьте этими заботами вашу компетенцию по театральной части.

Джейн исчезла, не сказав ни слова, но с грохотом хлопнув дверью.

– Как ты с ней разговариваешь!.. – сказала Фанни, почувствовав неловкость.

– Не обращай внимания, Фанни-моя-Фаннюшка! Он распростёрся с обнажённой шеей в углублении дивана и закрыл глаза. Он был измождён, но уверен в себе и монументален в своей расслабленности.

– Ты опять уходишь? – вполголоса спросила Фанни.

– Конечно, ухожу.

– Ты поужинаешь?

– Нет. Я буду слишком усталым, если поужинаю, меня будет клонить ко сну… Я перехвачу там что-нибудь.

– Ты доволен?

– Вполне.

Он ограничился этим односложным ответом, и она не стала настаивать. Да и что она могла бы узнать? Она знала несколько сцен из пьесы, неожиданную развязку, которая ей не очень нравилась, конец второго акта, о котором Фару как-то спросил её мнение с притворно равнодушным видом. Она почувствовала, как ей тягостна и как никогда в прошлом чужда его профессиональная жизнь.

«Ну вот… Почти двенадцать лет супружества, и такая неловкость между нами, такая скудость общения…»

– Ты сейчас красивая.

Она вздрогнула и поспешила улыбнуться глядящим на неё прекрасным жёлтым глазам.

– Я думала, ты спишь, Фару.

– Ты красивая, но у тебя грустный вид. Может, ты и в самом деле грустишь.

Он поднял руку и безвольно уронил её опять на диван.

– Какой странный момент ты выбрал, Фару.