– Дорогая моя Фанни, куда подевалась ваша беспечность?

– Моя беспечность?

– Да, ваша… как бы это сказать? – ваша morbi-dezza – какое славное забытое словечко! – ваша отрешённость от всего… Я нахожу вас какой-то насторожённой! Конечно же, эти последние дни вы просто как на углях… Зато какая потом разрядка после триумфа! Прекрасные озабоченные глаза…

Она ласково опустила ладонь на тяжёлые веки огромных глаз Фанни, которые после ласки снова поднялись вверх.

«Проницательная старуха! Она видит всё…»

Фанни смотрела на вызывающе дерзкое лицо старой актрисы, на её безупречно строгий макияж, сурово подправлявший расплывшиеся линии, на её плетёную шляпку и чёрное молодёжное платье… Она собиралась что-нибудь ответить, но тут вошёл Фару. Театральная девица, точно подстреленная, закрыла глаза, приоткрыла рот и поднесла руку к горлу. Первый взгляд Фару упал на неё. Потухший, местами испачканный пылью, с мокрым лбом и помятым воротничком, он явился с репетиции, словно после драки где-нибудь в подвале или после падения с лестницы в погребе. Однако при виде театральной девицы лицо его осветилось улыбкой выздоравливающего больного; слабый, счастливый, он помолодел в несколько секунд, постепенно, по мере того как разгоралось пламя…

– В какой он форме! – вздохнула Клара Селлерье. Фару нетерпеливо щёлкнул пальцами, протянув к ней руку. Он смотрел на театральную девицу, пытаясь вспомнить её имя.

– Налейте ему портвейна, – подсказала Клара Селлерье Фанни на ухо.

Фанни мотнула головой и указала ей подбородком на Джейн, которая ожесточённо мешала сахар с яичными желтками, поливая их марсалой.

– Глядите-ка, – зашептала Клара, – его, похоже, не очень прельщает то, что там готовит мадемуазель Обаре!

Они обменялись смешками, несколько задевшими самолюбие Фанни, а Фару наконец заговорил:

– Здравствуйте все… Я прошу прощения. Клара, я просто труп. Но вот это дитя, эта крошка… Послушайте, ведь я её знаю… это крошка…

Он держал театральную девицу за кончик мизинца и раскачивал её грациозную обнажённую беззащитную руку.

– Крошка Инес Ирригуайен, – подсказала Клара Селлерье.

– Вполне изящное имя для блондинки! – сказал Фару.

– Но это моё настоящее имя, – призналась девица, покачиваясь.

– Хорошо, хорошо, это извинительно… Но что это вы тут делаете, все стоя на ногах?

– Мы уходим, уходим, – сказала Клара. – В подобную минуту…

Её превосходно выполненный порыв, словно она собирается уходить, приподнял с мест, потом прогнал всех замешкавшихся, вплоть до кузины Фару. Стоя сзади них и перебирая ногами на одном месте, Клара повторяла:

– Пошли… Пошли… Мы исчезаем… В подобную минуту…

– Всё прошло успешно? – спросила Фанни.

Мстительное воспоминание заставило Фару нахмуриться, а его жёлтые глаза пригрозили отсутствующей толпе:

– Да, да… Ах, эти шакалы… Впрочем, они были великолепны… Они будут великолепны… Особенно…

– Особенно кто? – алчно спросила Клара.

Он бросил на неё подозрительный взгляд профессионала.

– Многие будут великолепны.

– Какие они счастливые! – рискнула вставить девица-блондинка. – Роль из трёх строчек в вашей пьесе – это великая роль.

Он хитро рассмеялся ей в лицо, чтобы показать, что он не такой уж простачок. Фанни хорошо знала эту его немного негритянскую улыбку, эту гримасу во всё лицо с наморщенным носом и оскаленными зубами, которой Фару злоупотреблял на фотографиях и в важных для него разговорах с глазу на глаз.