– Кто ничего не знает, ничего не может сказать, Фанни. Мэтр держит меня, как и вас, в полном неведении. Но у госпожи Селлерье везде есть уши!

Клара Селлерье с мужественным видом, как какой-нибудь школьник, курила, смачно выпуская дым. Плетёная шляпка в форме ведёрка, без полей, – единственная нелепая деталь в её чёрно-сером «ансамбле» – обнаруживала подбородок, которого Фанни раньше не замечала. Эта старая актриса наряжалась дерзко, с той примесью провинциальной бравады, которая на протяжении тридцати лет импонировала публике «Комеди Франсез». В тот день она привела к Фанни одну из тех театральных девиц, что умеют удачно позвонить утром автору-драматургу, ловко подкараулить его в лифте, умело потерять дар речи под его взглядом, поцеловать ему руку пугливым быстрым поцелуем, а потом умирать от стыда. Протеже Клары Селлерье надеялась, пламенея в тёмном углу, что Фару придёт домой ужинать. Она ограничилась тем, что, онемев, изобразила на своём лице яркой блондинки огорчение, близкое к рыданию, когда узнала, что Фару всю неделю не спал, не ел и почти не бывал дома.

– Вот вы узнаете, малышка, вы узнаете, что такое эта лихорадка последних репетиций, – пообещала ей Клара Селлерье.

– О! Мадам… Я была бы так счастлива узнать это… Любая возможность использовать меня…

Фанни с холодной и фамильярной любезностью разглядывала её: «Я знаю эту породу. Она, вероятно, получит свою маленькую роль, она такая настырная…»

Джейн не встала, чтобы взять пустой бокал из-под портвейна из рук этой претендентки.

Несколько женщин ждали, когда подойдёт время ужинать.

«Они уйдут, – размышляла Фанни, – когда сочтут удобным возвратиться к себе домой или встретиться с друзьями в ресторане. Уйдут и будут говорить, что они "очень приятно провели время в доме Фару…" Я не люблю ни этой адвокатши, ни этой модельерши, ни этой кузины Фару, которая считает своим долгом, когда приходит сюда, подвести глаза и густо накраситься помадой, которую стирает потом на лестнице в метро… До чего же у меня в доме скучно… А эта мебель? На неё не польстились бы даже для декораций второго акта в Ла-Скала!.. Мне бы надо…»

Сумрачный квадрат салона пересекла женщина с открытыми нервными ногами, похожая на птицу металлического зелёного цвета. Комическая звезда мюзик-холла, эта птицеподобная женщина сгорала от желания сыграть в драме или комедии. Её маленькое личико обездоленного ребёнка даже накрашенное казалось лишь жалким аксессуаром её акробатического тела. Она вышагивала словно мохноногий голубь, подчиняясь привычке ступать по огромной сцене, носить длинные шлейфы и пышные плюмажи, заставляя играть при каждом шаге хорошо разработанный маленький мускул в форме сердца на своей матросской икре. Она схватила руки Фанни своими зелёными перчатками, утончённо, со стоном, вздохнула и страдальчески попятилась назад, слегка развеселив присутствующих.

– Настоящая курица, – сказала Клара Селлерье. – Как представлю себе, что именно она, возможно, будет играть в «Новой шкуре», следующей пьесе Фару…

– Она делает большие сборы, – сказала Фанни.

– Это ещё не решено, – сказала Джейн. Театральная девица нервно заёрзала на стуле.

– Наденьте плащ, малышка, я увожу вас, – приказала ей Клара Селлерье.

Театральная девица, опустив голову, сделала несколько шагов с видом изгнанницы, а Клара Селлерье, взяв в свои ладони, словно яйцо, голову Фанни, поцеловала её в лоб.

– Дорогая моя Фанни, куда подевалась ваша беспечность?

– Моя беспечность?

– Да, ваша… как бы это сказать? – ваша morbi-dezza – какое славное забытое словечко! – ваша отрешённость от всего… Я нахожу вас какой-то насторожённой! Конечно же, эти последние дни вы просто как на углях… Зато какая потом разрядка после триумфа! Прекрасные озабоченные глаза…

Она ласково опустила ладонь на тяжёлые веки огромных глаз Фанни, которые после ласки снова поднялись вверх.