– Они там говорят, в соседнем кафе, что, похоже, пьеса получилась очень сильная…

– Да-да… Ради разнообразия.

– Ради разнообразия?

– Ну да, ну да… «Сильное произведение… Мощно выстроенный третий акт… Твёрдая рука ведет героев драмы к их цели…» Мы столько перечитали всех этих клише, а вы – ещё больше, чем я, раз вы наклеиваете вырезки… «Мощь» Фару – это… это и есть сам Фару во плоти… Это его естество, его ритм… Я всегда думала, что если бы Фару был маленьким тщедушным человечком в пенсне, то мы читали бы нечто другое: «Тонкая проницательность… Филигранная ирония…» Вы не находите?.. Нет?

– А что думает Фару об этих ваших рассуждениях? Вы с ним об этом беседовали?

– С Фару не так-то легко побеседовать. Вы этого никогда не замечали?

– Как же, – согласилась Джейн.

Подняли занавес. На сценической площадке Мериа и Дорилис, одна – всё время повышая свой невыразительный детский голос, другая – играя своим бархатным, немного хрипловатым контральто, принялись штурмовать главную свою сцену. Одна стремилась сохранить любовника, которого ей не хотелось бы иметь в качестве мужа, а другая боролась за то, чтобы этот же мужчина принадлежал ей. Дважды после их реплик среди полусотни зрителей в зале раздавались громкие хлопки аплодисментов, стрелявшие словно стручки, попавшие в огонь.

– Как здорово, – шепнула Джейн.

Актрисы прибавили показного самообладания, притворной гордости: они уже предвкушали свой завтрашний успех. Их игра окрасилась тем избытком естественности и убедительности, который способен превратить театр в арену самых примитивных восторгов. Фанни услышала, как голос Клары Селлерье выкрикнул: «Браво!» во время паузы, которую Фару обозначил специально для того, чтобы дать возможность крикнуть «браво», и ожесточённый диалог продолжился. Фанни слушала его без тени благоговения.

«Может быть, он и в самом деле думает, что в жизни всё происходило бы именно так? Он меня просто смешит».

Укрытая тенью, она, не поворачивая головы, скользнула взглядом в сторону Джейн. Та кусала ноготь и часто моргала ресницами.

«Она волнуется… Может быть, и она тоже думает, что в жизни всё именно так бы и произошло… Какой же день придётся выбрать, чтобы она узнала, чтобы я тоже узнала, что это происходит совсем не так?..»

Трагические восклицания ранили ей слух. Мериа всё слабела и слабела, сдавая свои позиции наступающей на неё Дорилис, одержимой и похожей в своей несгибаемой прямоте на Жанну д'Арк:

– Вы ведь не знаете, вы уже не знаете, мадам, на что способна молодая девушка… Всю нерастраченную силу, всё неведение, которое я ношу в себе, всё, что я в состоянии совершить наихудшего, всё возвышенное, на что я способна, я пускаю в ход против вас, я бросаю в битву за него!..

А Фанни внутренним взором видела двух реальных женщин, хмурых, сдержанных, озабоченных тем, как бы не сорваться на крик, как ускользнуть от любопытства прислуги, как соблюсти приличия… Ей стало холодно. «Вот уже скоро… Уже скоро…» Около её затылка появилась рука, подняла меховой воротник, потом скользнула вниз, взяла её под руку и замерла в тепле локтевого сгиба, будто задремала.

«Всегда эта рука… Что делать с этой рукой? А вдруг в один из ближайших дней мне придётся оттолкнуть эту руку, силой разжать пальцы, которые, возможно, вцепятся в мою руку, в ткань моего платья?..»

Эта неподвижная рука занимала её больше, чем финал акта. Джейн, напротив, напряжённо следила за перемещениями актёров по сцене, как будто, не слушай она столь внимательно, ею бы овладело чувство вины.