– О!.. Браво! – крикнула Джейн, на секунду отстав от общего неистовства публики.

Занавес опускался и поднимался, как и подобает на генеральной репетиции. Мериа уже демонстрировала ту опустошённость актрисы после спектакля, которая будет делать ей честь завтра, а Дорилис, кланяясь, снова превратилась в несокрушимую отроковицу, на которую театр мог рассчитывать ещё лет двадцать пять.

Третий и четвёртый акты, состоящие каждый из двух картин, отняли у Фанни всё терпение и силы. За этим прошла половина ночи. Почитающий традиции беспорядок, рутинные бунты, разного рода классические материальные неурядицы отодвинули момент, когда Фару, избавившийся наконец от бремени, с тем равнодушием, которое он демонстрировал в отношении своего творения всякий раз, когда ронял его, готовое, на толпу, смог сказать:

– Ничто больше меня здесь не касается.

Фанни с двумя своими спутниками нашла его на сцене. Заведующий постановочной частью, стоя возле него, перечислял:

– В первом – забыта сургучная палочка для печати; во втором – не зажёгся карманный фонарик; в третьем – звонок в дверь должен был прозвучать раньше; кофе, который не дымился в чашке, – тоже в третьем; убавить синевы в лунном свете (об этом я с Жюльеном уже договорился) и поменять модель телефона… Вы больше ничего не заметили, господин Фару?

– Нет… Нет, старина… Ах да! Абажур, во втором акте… Края слишком задраны кверху: публике в партере свет бьёт в глаза.

– Это уже учтено господином Сильвестром.

– Больше я ничего не заметил… До свидания, старина! И спасибо.

Внешне он казался спокойным. Но глаза его с отсутствующим выражением быстро сновали туда-сюда по сцене, которая вдруг опустела, как по мановению волшебной палочки.

– А где все? – спросила Фанни. – Где они все?

– Кто?

– Ну… Мериа, Шоккар, Дорилис, Марсан…

– Уехали.

– Как так?.. Этого не может быть, занавес только что опустился… Я бы хотела…

Фару, заматывавший на шее шерстяной шарф, пожал плечами.

– Уехали, говорю я тебе. Уф… Они были великолепны, но я не могу больше их видеть… до завтрашнего дня. Они тоже не могут больше меня видеть. Пойми, нас уже тошнит друг от друга…

Он взял женщин под руки и повёл их к выходу.

– Это большой успех, – задумчиво сказала Фанни. Ей хотелось вынести беспристрастное суждение и отдать должное Фару за то, что он, как обычно, трудился в одиночестве и самоотверженно. Поскольку энтузиазм к ней не приходил, она склонялась к тому, чтобы оценить эту работу по тем плодам, которые она должна была принести.

– Да, это большой успех, – повторила она. – Мне так кажется.

Спускаясь вниз по узкой лестнице, они пошли гуськом. Фару шёл впереди, размахивая руками. Последние три ступеньки он перепрыгнул одним прыжком и так широко развёл руки в стороны, что хрустнули суставы. «Как жаль!..» – вздохнула про себя Фанни.

Вот так, со смутным сожалением, она вздыхала всякий раз, когда ей удавалось мельком увидеть заточённого в тесной для него оболочке Фару мужчину, который машет топором, управляет машиной, держит в руках поводья, весло… Жан Фару шёл сзади них, отбрасывая на стену тень с поникшей головой.