– Приступим… – грустным голосом повторила Фанни. – Так вот. Моя бедная Джейн…

Сильно забившееся сердце и кровь, застучавшая в висках, внесли беспорядок в её мысли.

«Что это я сказала… моя бедная Джейн… Надо было совсем не так…»

Но она имела дело с соперницей, которая не желала согласиться на подчинённое положение и позволила ей произнести ещё лишь несколько слов:

– Так вот… Джейн… Я узнала, что вы… что Фару…

– Постойте! – перебила Джейн. – Постойте! Одну секунду…

Она серьёзно собралась с силами. Обычно невидимые розовые румяна на её внезапно побледневших щеках тут вдруг проявились, обнаружив свой овальный вытянутый контур.

– И что мы будем делать?

Это «мы» заставило Фанни покраснеть.

– Как – что мы будем делать?

– Да… Это Фару или это мы будем решать? Если вы позволите, я сяду. Стоя я себя не очень хорошо чувствую.

Сев, Джейн оказалась вынужденной поднять к Фанни лицо, которое поначалу казалось спокойным, оттенённым только обычным простодушием. Чтобы было удобнее бороться, она, казалось, сохранила лишь самую основную из своих черт, уже отмеченных приближением третьего десятка: изменчивую форму рта под немного длинноватым носом, очень красивые глаза ревнивицы. Она продолжила:

– Вы уже говорили с Фару?

– Нет. Иначе вы бы узнали об этом.

– Не обязательно… Я благодарю вас за то, что вы заговорили со мной об этом первой.

– Первой? Вы тоже собирались говорить со мной об этом?

Джейн решительным жестом отвергла эту мысль.

– Нет… О! Боже правый, нет… Что вы стали говорить об этом сначала со мной. Итак… что мы решим?

Такая невозмутимость, даже наигранная, застала Фанни врасплох. Она знала за собой способность к импровизации, но только под воздействием какого-то порыва. Не придумав ничего, она улыбнулась.

– Что мы решим?.. Решение здесь, мне кажется, само напрашивается, – сказала она.

– Да, я понимаю. Но только это исключительно ваше решение, Фанни, единоличное ваше решение…

Её полные мольбы серые глаза предупреждали Фанни, что она должна прислушиваться не к заносчивой тональности произнесённых слов, а к той подспудной, необъяснимой мысли, которая их подсказала. Однако побелевшие ноздри Фанни затрепетали, и она вся засветилась, готовая взорваться.

– Только не горячитесь, Фанни… Боже, как нам надо быть осторожными в словах… Вы не будете сообщать Фару… про нашу дискуссию? Он не узнает о нашей сегодняшней беседе?

– Как? Конечно, узнает! О чём вы говорите? Это невозможно!

– Вы всё обдумали, Фанни?

– Обдумала, естественно.

Она лгала. Она просто думала, что стоит ей воскликнуть: «Я знаю всё!», как всё тут же устроится или перевернётся вверх дном. Однако сейчас она видела перед собой рассудительную молодую женщину, естественно, взволнованную, которая уже спорила, которая готовилась, вероятно, пустить в ход и свои практические знания, и уклончивое смирение.

«Это потому, что она-то всё знает, – подумала Фанни. – Она уже спорила не с одной женщиной и не с одним мужчиной…»

– Я боюсь, – сказала Джейн, тряхнув головой, – что вы меньше думали над этим, чем я…

– Не столько времени, сколько вы, – это вполне вероятно.

– Если вы предпочитаете выразиться так.

Однако Фанни не нравилась ни эта её уступчивость, ни эта её непринуждённость.