— О Николае Бердяеве. Узнал о нем подробно относительно недавно, хотя и слыхал о том, как он разочаровался в марксизме из-за его классовой ограниченности.

— Классовая ограниченность?! — усмехнулся Сталин. — Неплохо сказано и как определение годится… В Том Мире я не общаюсь с Марксом, как-то не сложилось, не разделяю его антирусских убеждений, понимаешь… Но о классовой ограниченности марксизма не премину сказать тому же Бердяеву, с ним мы неплохо знакомы.

— Бердяев не согласен с тем, что марксистский социализм ставит класс выше личности, — заметил писатель. — В этом суть неприятия Бердяевым марксизма, он против того, чтобы считать человека исполнительно социальной функцией.

Сталин вздохнул.

— Именно на такой позиции находились Ленин и окружавшие его большевики, — сказал он. — И в этом великая ошибка всех без исключения революционеров. Человечество навсегда прославило бы того, кто раз и навсегда избавил людей от веры в какую бы то ни было, понимаешь, справедливость революции.

Революция, а по-русски перестройка, всегда смута и разрушение! Она вовсе не благо, не панацея от социальных бед. И справедливой революции не может быть изначально, как не бывают справедливыми пожар, наводнение, судороги Земли… Что же касается классов, то хороших классов нет и никогда не существовало прежде. Хорошими, умными, благородными людьми бывают лишь люди! Не классы, понимаешь, а те или иные конкретные человеки! И хорошими они бывают именно потому, что выходят за пределы того класса, в котором пребывают, становятся выше классовой, понимаешь, ограниченности.

«Кажется, он цитирует Бердяева», — подумал Станислав Гагарин.

— А лучше, чем он, и не скажешь, — улыбнулся вождь. — И я согласен с ним в том, что нельзя губить человеческие души и человеческие жизни во имя экономического процветания. В этом смысле христианство дорожит индивидуализацией более, нежели коллективизацией. Но я пошел на последнюю вовсе не потому, что мне это так уж и хотелось…

Проводилась линия, понимаешь, проложенная еще тогда, когда у меня в партии был не голос, а жалкий дитячий писк. Но окружала соответствующая среда, понимаешь, мать бы ее так и эдак…

Вам трудно себе представить, сколько раз упрекали меня в мягкотелости и нерешительности по отношению к так называемым врагам народа! Один Алексей Иванович Рыков чего стоит… Вот почему не стоило давать ему власть. Хотя… Получив ее безраздельно, Рыков мог стать вовсе иным. Возглавляет же он сейчас наш тот мировский фонд милосердия.

— Тут я перечитывал недавно Готфрида Вильгельма Лейбница, — вернул разговор в прежнее русло Станислав Гагарин, — его «Письмо к Якобу», то место, где он утверждает: форма есть начало движения в своем теле. Свобода, утверждает Лейбниц, и сама произвольность свойственны только уму. Отсюда и возник мой собственный вывод, который намеревался сделать краеугольным камнем так и ненаписанного пока — хлопоты с «Отечеством» помешали — романа «Дети Марса».

— Интересно, — заметил Сталин.

— Способность вооружаться, подумалось мне, идет от инстинкта, а идея разоружения принадлежит разуму.

— Освобожденному разуму, — уточнил Иосиф Виссарионович.

— Если, по Лейбницу, число — совокупность единиц, то человечество — совокупность личностей. И если хотите, человечество — суть коллективная личность.

— Муравейник, — усмехнулся вождь.