— Посмотрите, — удивился Джеймс, — они все на одно лицо.

На краю тротуара стояла очаровательная молодая семья: стройные длинноногие родители — оба светловолосые, оба одеты в клетчатые фланелевые рубашки и затянуты в голубые джинсы, — их окружала стайка милых послушных детишек, таких же светловолосых, опрятных и похожих друг на друга как две капли воды. Они дружно ступили на мостовую и двинулись на другую сторону улицы. Идущие рядом с отцом мальчики помахивали прозрачными полиэтиленовыми мешочками, в которых блестела вода и плавали золотые рыбки. Легкие пушистые волосы детей, освещенные утренним солнцем, тоже отливали золотом. Все держались за руки. Казалось, они сошли с рекламного плаката какого-нибудь мягкого слабительного или с обложки брошюры с проповедями Адвентистов Седьмого дня. Мать несла на руках златовласого младенца, вышагивающий рядом отец курил тонкую трубку, сделанную из душистого верескового корня. Когда они поравнялись с нашей машиной, все семейство сначала посмотрело на вмятину на капоте, а затем окинуло нас с Джеймсом долгим взглядом, в котором сквозила непонятная жалость.

— Зеленый, — сказал Джеймс.

Я смотрел на младенца с золотыми волосами. Его лицо было прижато к левой груди матери, он помахивал раскинутыми в разные стороны ручками, как политик, выступающий перед избирателями с предвыборной речью. Крохотные пальчики то сжимались в кулачок, то разжимались и складывались в причудливые жесты, словно у каменной статуи Будды. Мне вдруг показалось, что я чувствую на локте тяжесть его тела. Я распрямил затекшую руку.

— Профессор, мы можем ехать.

Стоящий сзади автомобиль начал раздраженно сигналить. Семья перешла дорогу, и как раз в тот момент, когда они ступили на противоположный тротуар, я увидел лицо младенца, выглянувшее из-за плеча матери. Он улыбался какой-то ехидной улыбкой, похожей на нервный тик, словно лицевые нервы ребенка были парализованы, его левый глаз закрывала маленькая черная повязка. Мне это очень понравилось. Интересно, способен ли я произвести на свет такого же одноглазого младенца с пиратской ухмылкой на лице.

— Профессор?

На следующем перекрестке я развернулся на сто восемьдесят градусов и поехал обратно в Пойнт-Бриз.

Когда мы подкатили к дому Сары, я заглушил мотор и посмотрел на Джеймса. После прогулки в открытом автомобиле его черные жирные от бриолина волосы топорщились в разные стороны, как заскорузлый веник, — обычно в комиксах так изображают человека, получившего какое-нибудь ужасное известие. Пончик выскользнул из ослабевших пальцев Джеймса и упал ему на колени, голова была безвольно откинута на спинку сиденья, закрытые веки слегка подрагивали. Я понимал, что он притворяется спящим, надеясь уклониться от встречи с ректором, но мне трудно было винить его за этот маленький спектакль. В конце концов, я ведь пообещал перепуганному мальчику — хотя сомневаюсь, что он поверил в искренность моих намерений, — взять всю вину на себя.

— Ладно, Джеймс, — сказал я, выбираясь из машины, — жди здесь.

Я поднялся по ступенькам крыльца и постучал в дверь. Тишина. Я нажал на ручку, она легко поддалась — дверь оказалась не заперта.

— Сара, — позвал я, переступая порог дома. — Вальтер.

В кухне на плите булькал кофейник, на столе лежала стопка выглаженного белья, пачка сигарет «Мерит» и потрепанная книга в мягкой обложке — Сара взялась за один из романов К., — в качестве закладки она использовала ядовито-розовую зажигалку «Биг». По крайней мере, Сара была дома. Я снова вышел в холл и начал взбираться по лестнице на второй этаж.

— Сара? Это я, Грэ-эди! Алло, есть кто живой?

Я просунул голову в кабинет Сары, заглянул в комнату для гостей и во все остальные комнаты второго этажа, ожидая в любую секунду получить сокрушительный удар по черепу от разъяренного Вальтера Гаскелла, который выскочит из темного угла и, размахивая одной из своих коллекционных бит, кинется на меня, как бешеный зверь.