Но он не считал, что зря потратил время, так как на всем, что было вокруг него, Эдди оставил свой отпечаток. След тепла и радости. В отличие от дома Кристл, где обстановка напоминала фантазию наркомана, обкурившегося опием, это было земное жилище. Спокойные тона, мягкая, удобная мебель и отдельные вещи — все это, вместе взятое, создавало атмосферу гостеприимства и уюта. Везде были расставлены фотографии Лиззи, а также дочери с отцом. И у обоих на лицах — такие огромные улыбки, что, казалось, если притронуться к ним, то можно почувствовать излучаемую ими любовь. В каждой комнате что-то да напоминало о Лиззи. В кабинете Эдди на стенах висели ее детские рисунки в рамках. Рядом с его кроватью на туалетном столике лежал глиняный круге оттиском крошечной руки. Куп смотрел на все это и качал головой. Какая несправедливость! Человек всегда желал своей дочери только добра, но в конечном счете был обвинен в злодеянии, которого не совершал. Это было чудовищно, просто абсурд.

Куп отбросил горькие мысли, грозившие отвлечь его внимание, которое он так рьяно сохранял. Он покинул спальню брата и открыл соседнюю дверь.

Это была детская комната. Первое, что он увидел там, была та дурацкая кукла, которую он посылал Лиззи к ее последнему дню рождения. Рядом, на бело-розовом покрывале, находились еще одна кукла и несколько мягких игрушек. На шее у них висело что-то на ленточках. Куп подошел ближе и узнал открытку, которую он запечатывал вместе с подарками. Он поддел кончиком пальца сложенную вдвое бумагу и при свете луны прочитал поздравление. Под печатными итальянскими буквами на открытке его собственным размашистым почерком было написано: «Лиззи. Счастливого дня рождения. Дядя Джеймс. Венеция». Не «с любовью и добрыми пожеланиями», а просто «дядя Джеймс». Видя, какое почетное место Лиззи отвела его подарку и открытке, он почувствовал себя величайшим обманщиком в мире. Какой уж там дядя! Его обуял стыд от сознания, что это был как раз один из тех нескольких дней, ождения, которые он только что силился вспомнить.

Куп снова развернул открытку и взглянул на свою подпись. Джеймс. Вид собственного имени на личной корреспондепции всегда заставал Купа врасплох. Он пользовался этим именем последние два года, когда подписывал свои книги. Но прежде чем его стали публиковать, для всех он оставался Купером или Купом. Для всех, за исключением его матери. В действительности данный вопрос не возникал до тех пор, пока она не ушла от них с отцом к Чапмену. Но даже после этого до военного конфликта дело не доходило. Так продолжалось еще несколько лет. Потом умер отец, и Купу пришлось переехать жить к матери с отчимом.

Сначала Куп отказывался отзываться на это имя, пытаясь добиться, чтобы мать называла его просто Купер. Но она знать не хотела никакого имени, которое пристало носить рабочему. Возможно, это было связано с ее собственными, далеко не престижными корнями. Но она доказала, что может быть еще упрямее, чем он. Имя Джеймс так и осталось в ее обиходе, и пока Куп еще находился под ее опекой, и позже, когда он жил самостоятельно и просто приезжал на уик-энд.

Таким образом, для Эдди он всегда был Джеймсом. Но для Купа Эдди всегда оставался Эдди, поэтому он не возражал, когда брат называл его Джеймсом. Он произносил это имя с любовью и восхищением, тогда как мать называла Купа так просто потому, что, как ей казалось, это делает его представительнее.

Куп встряхнулся, чтобы освободиться от грез. Он старался не замечать подтачивающего чувства под ложечкой. С тех пор столько воды утекло, его мать давно ушла из жизни. Но теперь это уже не имело значения. Сейчас он должен был как-то помочь своему оставшемуся родственнику. Но в данный момент, похоже, шанс сделать что-либо был ничтожно мал. Нужно забрать домой папку Эдди с финансовыми документами.