«Любопытно, для таких типов всякое пиво называется „кильмес кристалл“, – подумал Рауль, питая слабую надежду на то, что Фелипе, возможно, сознательно отказался от приглашения. – Но может, он до сих пор сердится, как знать». Пушок прошел мимо него, громко выдохнув: «Извини, парень» – и оставив после себя резкий, почти видимый запах лука. Рауль продолжал сидеть, пока не поднялся Фелипе, перекинув через плечо полотенце в красную и зеленую полосу.

– Настоящий атлет, – Сказал Рауль. – Будете сегодня вечером блистать.

– Ха, ничего особенного. Я все еще неважно себя чувствую, у меня временами кружится голова, но самое сложное будет делать Атилио. Ну и жара!

– После душа как заново родишься.

– Точно… лучше всего помогает. А вы что будете делать сегодня вечером?

– Еще не знаю. Надо поговорить с Паулой и придумать какую‑нибудь занимательную штуку. Мы привыкли импровизировать в последний момент. Правда, всегда получается неважно, но никто этого не замечает. С тебя так и льет.

– Конечно, после таких упражнений… Вы вправду не знаете, что будете делать?

Рауль встал, и они вместе зашагали по коридору правого борта. Фелипе следовало бы подняться по другому трапу, чтобы пройти к себе в каюту. Разумеется, это не имело значения, достаточно было потом воспользоваться переходом, и все же ему удобней было подняться по левому трапу. Иными словами, если он направился сюда, можно было предположить, что он ищет повода поговорить с Раулем. Без особой уверенности, но можно. Он уже не сердится, хотя и избегает смотреть ему в глаза. Следуя за ним по полутемному коридору, Рауль различал яркие полосы полотенца, висевшего у пего па плече, и подумал о сильном ветре, который поднял бы это полотенце, как полы плаща у древнего возницы. Мокрые ноги оставляли влажный след па линолеуме… Дойдя до перехода, Фелипе обернулся, опершись рукой о переборку. И снова, как в прошлый раз, он вел себя неуверенно, не зная, о чем и как говорить с Раулем.

– Ладно, пойду поплещусь под душем. А вы чем займетесь?

– О, я немного прилягу, если только Паула не очень храпит.

– Не может быть, чтобы она храпела, она такая молодая.

Он внезапно покраснел, сообразив, что в присутствии Рауля ему неловко думать о Пауле и что Рауль просто подшучивает над ним. Конечно, женщины, как все люди, могут храпеть, и показать Раулю свое удивление – значит признать, что у него пет ни малейшего представления о спящих женщинах, о женщинах в постели. Но Рауль смотрел на него без тени насмешки.

– Конечно, хранит, – сказал он, – не всегда, но бывает, когда вздремнет после обеда. Невозможно читать, когда рядом кто‑то храпит.

– Точно, – сказал Фелипе. – Если хотите поболтать, приходите ко мне, я мигом приму душ. У меня никого, старик целый день торчит в баре с газетой.

– Заметано, – сказал Рауль, подхвативший когда‑то это выражение, оно напоминало ему о нескольких счастливых днях, проведенных в горах. – Ты позволишь мне набить трубку твоим табаком, я оставил свою коробку в каюте.

И хотя каюта Рауля находилась всего в нескольких шагах от перехода, Фелипе воспринял эту просьбу как вполне естественную, не вызывающую никакого беспокойства.

– Стюард – настоящий ас, – сказал Фелипе. – Вы когда‑нибудь видели, как он входит или выходит из каюты? Я, например, никогда, но стоит на минуту отлучиться, как все прибрано, постель застлана… Подождите, я сейчас дам вам табак.

Он отбросил полотенце в угол и включил вентилятор. Разыскивая табак, Фелипе говорил о том, как ему нравится электрооборудование кают, что ванная комната – просто чудо и освещение тоже, все так хорошо продумано.