Один штыком ковырял в струнах раскрытого рояля, в то время как другой с ожесточением колотил по клавишам тяжелыми, темными, словно из чугуна отлитыми пальцами. Трое развалились на диване и дымили вонючими папиросами. Со стен снимали фотографии и картины. С пола содрали ковер. В него заворачивали бронзовые часы.

Появление Валентины Петровны обратило на себя общее внимание.

— Пожаловали, наконец… Товаришшы, скажить комиссару, товарищ буржуйка изволили проснуться.

Из кабинета Петрика вышел молодой человек небольшого роста. На нем была напялена черная кожаная фуражка — их тогда называли «комиссарками». Он был в расстегнутой кожаной куртке. Лицо с синими бритыми щеками было сухощаво. Длинный, тонкий, изогнутый нос клювом спускался над двумя клочками черных волос под самыми ноздрями. Человек этот, державший в руке большой и тяжелый револьвер, растолкал людей и подошел к Валентине Петровне. Теперь Валентина Петровна увидела и его тонкие кривые ноги в башмаках с обмотками. Она рассмотрела и его наглое жидовское лицо. Она поняла: пощады не будет.

Шум в гостиной продолжался. Стонали ковыряемые штыком струны ее прекрасного Эрара. Точно жаловались они хозяйке на насилие.

— Товарищи, — визгливо крикнул комиссар. — Попрошу минуту молчания…

Соблюдовайте революционную дисциплину.

И в наступившей тишине странно и необычно прозвучали слова, сказанный полным негодования грудным голосом.

— По какому праву вы осмелились ворваться ко мне, беззащитной женщине?… Вы…

Вооруженные… Что вам от меня, слабой и безоружной, нужно?

Валентина Петровна подняла голову. Между солдатских грубых лиц в дверях прихожей она увидала бледное лицо Тани. Сразу после ее слов стало на мгновение томительно тихо. Из коридора было слышно, как, плача, причитала там Марья: — "о, моя бариня. О, моя милая бариня… Что такое они деляют…" Еще и еще раз Валентина Петровна окинула громадными прекрасными глазами всю свою гостиную, все свои, когда-то так любимые, вещи. Какими ничтожными и ненужными они показались ей сейчас! Точно в эти минуты она со страшною быстротою росла. И, как не нужны бывают взрослой ее детские куклы, так не нужны были ей теперь все вещи — и самый ее рояль показался совсем лишним. Она поняла: она шла туда, все это не нужно. Ей казалось, что тело ее спадает с нее и обнажается ее душа. И эта душа ни в чем этом телесном не нуждалась.

— Имеется ордерок, гражданка, на обыск и требование арестовать вашего мужа, бывшего ротмистра Ранцева, как злостного саботажника.

Это сказал, выходя из-за комиссара, солдат, более чисто одетый, с интеллигентным лицом.

— Притом, — добавил он, пальцем показывая на сверкавшую бриллиантом брошь и золотые обручи браслетов, — сокрытие ценностей, составляющих народное достояние, само в себе уже носит характер преступления перед народом.

— Ах!.. Это?.. — с глубоким презрением сказала Валентина Петровна. Медленным, размеренным движением она отстегнула брошь, сняла с шеи ожерелье и с рук браслеты и бросила все это к ногам комиссара.

Толпа, как стая собак, кинулась подбирать с пола драгоценности.

— Гражданка, — строго сказал комиссар, — я попрошу без всякой истерики.

Прямой, не ломающийся взгляд прекрасных голубо-зеленых глаз остановил его. Он замялся и резко спросил:- Где ваш муж — Петр Ранцев?

— Он… был на фронте… Там его и ищите…

— Неправда. Мы знаем. Он еще днем сегодня был здесь.

— Если вы знаете лучше меня, зачем вы меня спрашиваете?

— Обыскали квартирку, товарищи?

— Нигде никого не нашли, товарищ комиссар.