Петрик постучал в дощатую дверь где-то под самой крышей.

— Еntrеz!..

Петрик открыл незапертую на ключ дверь. Маленькая комната была странно освещена.

Единственная висячая на проволоке лампа была спущена к большому столу и подтянута к нему веревкой так, что освещала только стол. Склонивившийся над столом человек был в тени. В свете была рисовальная доска, стакан с водою и железный ящичек с акварельными красками. Сидевший встал от стола и лицо его совсем скрылось в тени.

— Полковник Дружко?

— С кем имею честь?

— Степан Ильич!.. Степа?… Ты?…

Дружко освободил привязанную лампу и поднял ее к потолку, освещая Петрика. В облаках табачного дыма Петрик увидал очень худое, помятое лицо с глубокими складками у щек, поредевшие, сивые волосы и серые, круглые глаза. Только они и напоминали Дружко. Коричневый старый пиджак висел мешком. Мягкий воротник был смят и галстух завязан небрежным узлом.

Между дверью и стеною была низкая железная койка, накрытая старым одеялом: на ней лежали бумаги и рисунки. Стены мансарды до самого потолка были завешаны картинами, изображавшими котов и кошек в самых разнообразных позах и всех цветов и оттенков. Большой желтый кот, прекрасно написанный акварелью, нагло поднял лапу, изогнулся кольцом и совершал свой туалет. Белая ангорская кошечка, написанная маслом, лежала на голубой подушке. И еще были коты. Не до них было сейчас Петрику.

Дружко присматривался к Петрику и, видимо, не узнавал его.

— Не узнаешь?… Так переменился?… Ранцев.

Голос Петрика дрогнул.

— Петр Сергеевич… Боже мой… По объявлению меня разыскал?… Какое это счастье!.. Да как же мне тебя-то узнать?… А твои усы?… Волосы седые! Да и я не ребенок-корнет…

Дружко расчищал место на постели, чтобы посадить на нее Петрика.

— Ты, что же… — не зная, как и с чего начать, сказал Петрик, еще раз внимательно оглядывая комнатушку и котов.

— Как видишь… Художник… Специалист по кошкам… Спрос есть — и коты меня питают.

— Ты что же, с натуры? — Петрик рассматривал рисунки.

— А как придется, смотря по заказу. Вот видишь этого желтого нахала? Рекомендую: кот Лулу, моей консьержки. Умилостивительная ей жертва. Это копия. Оригинал продан за пятьдесят франков…

— Но у тебя подписано…

— Ах, Julе LаmВеrt?.. Hе удивляйся. Это требование моего патрона.

— Значит, — горько улыбаясь, сказал Петрик, — совсем, как и у моей патронши.

Ведь и я не ротмистр Ранцев, русский, но просто mоnsiеur Рiеrrе, эльзасец. Они ценят наши знания, наш ум, наши таланты, нашу доблесть, но они и знать не хотят нашего славного русского имени.

— Не удивляйся и не негодуй, дорогой Петр Сергеевич. Это вполне естественно. Не наша ли прежняя эмиграция в течение едва ли не двух веков приучала их презирать Россию, талдыча им на все наречья и лады, что Россия страна кнута и произвола, что дикие и некультурные татары выше русских? Так что же тут удивляться их страху и пренебрежению русского имени.

Петрик промолчал. Он наблюдал и удивлялся на Дружко. Как развился и как поумнел он за эти годы скитаний и лишений!

— Как я рад, Петр Сергеевич, что ты сейчас же и откликнулся на мое объявление…

Теперь у нас пойдет работа.