— Маш тобе!.. Так я же в Китае и с папочкой черкесом! — воскликнула она и взяла Старого Ржонда под руку. — Ну, пойдем, покажи мне твой палац.

В гостиной, очень пустой, где на паркетном полу чинно вдоль стен стояли буковые стулья, а посередине был большой круглый стол с альбомом с Лукутинской крышкой, где на стене висели два больших овальных портрета Государя и Государыни, портрета-олеографии в золотых рамах, а в простенке между окнами было большое зеркало, она подвела отца к нему и весело рассмеялась. Точно серебряные колокольчики зазвенели по всему дому, и суровый Казимир, протискивавший в двери ее обшитую клеенкой дорожную корзинку стал ухмыляться.

— Ото-ж пышна пара! — воскликнула она, — Ты папа, совсем молодец… И, если тебе усы подкрасить!.. А я-то!.. — Анеля сама себе сделала книксен. — Славный бузяк! — Она вздернула пальцем кончик носа, двумя пальчиками подобрала концы желто-коричневой «сестринской» юбки и, бросив руку отца, танцующей походкой прошлась по залу, напевая:

— "Ходь, ходь, котку бялы

И цалуса дай!

Такий бузяк малы

То правдивы рай"…

Зазвеневшие было по залу серебряные колокольчики ее смеха внезапно оборвались.

Задорное, раскрасневшееся личико стало серьезно.

— Цо то за выбрыки! — погрозила она сама себе пальцем. — Что подумает обо мне милый папа? Хороша сестра милосердия!

Старый Ржонд действительно был смущен и совсем без ума от веселой дочки.

— Пойдем, Анелечка, я тебе твою комнатку покажу.

— Тэ ж пытане!

В ее комнатке, наскоро убранной и приготовленной манзой-обойщиком, еще стоял терпкий запах китайца. Анеля наморщила нос.

— Чем это пахнет здесь?

— Китайцем, Анелечка. Привыкай к этому запаху. Он везде здесь.

Она раздвинула тюлевые занавеси у окна и остановилась, глядя на открывшийся перед нею широкий вид заснеженных Манчжурских полей. Под самыми окнами, внизу, под обрывом, была большая китайская деревня. Серые фанзы с крутыми крышами, вздернутыми по краям, с разлатыми, растопырившими черные ветви яблонями и грушами занимали большую площадь. В улицах белел снег. За поселком, блистая опаловыми красками под бирюзовым чистым небом, высились горы.

— Это что за деревня?

— Ты не выговоришь натощак. — Шань-дао-хе-дзы! — вот какая это деревня!

— Шань-дао-хе-дзы, — повторила Анеля. — А горы?

— Хребет Джань-гуань цай-лин, или леса Императорской охоты.

— И там можно охотиться?

— Отчего нет? Ты верхом ездишь?

— Ну что ты, папа! В институте нас этому не обучали. Я умею только делать так… и эдак…

И она отвесила перед отцом реверансы — простой и придворный.

— Ну, этим ты любого мужчину убьешь, а зверя не тронешь… Да мы… знаешь что?..

Вот сегодня разберешься, отдохнешь с дороги, а завтра мы поедем к Ранцевым..

Чудные люди… И Петр Сергеевич тебе славного конька даст.

— Як же шь так, просто з мосту?

— Они люди простые. Валентина Петровна — помнишь, я писал тебе о ней, так тебе обрадуется — она так одинока.

— Досконале!.. Ехать так ехать, сказал попугай, когда кошка тащила его за хвост!

В открытых дверях появился Казимир. С трудом сдерживая улыбку восторга и умиления перед командирской дочкой, он торжественно доложил: — Ваше высокоблагородие! Кушать подано!

Анеля схватила отца под руку.