— Ты сомневаешься! — с упреком сказал он. — Всегда, теперь и в будущем.

— Нет… не теперь…

— Аля… Это неправда…

— Теперь ты думаешь только о войне, а меня забыл.

— Нет…

— Ты подумал, что я буду делать, когда вы уйдете на войну?

Она сказала это смелее. Слезы слышались в ее голосе. Он опустил голову. Странно: и точно — он обо всем подумал. Подумал и о том, куда спрятать старые артельные хомуты, а о ней и Насте не подумал. Ему, в его мечтах рисовалось, что он уйдет из этой уютной, обжитой квартиры, и после войны в нее и вернется. И, если будет ранен — тоже к ней… Это входило в его мечты. Именно потому, что он ее любил.

Сколько раз в своих мечтах он рисовал себе, как он поедет с войны. Все тише и тише пойдет поезд… Вот и Ляохедзы и на их скромном перроне Аля с Настей.

Сейчас, после ее слов почувствовал, что всегда и везде он думал о себе, а не о ней, и что любил-то он не ее, а себя, и ее — лишь потому, что она давала ему радости жизни.

Она продолжала тихим голосом.

— Петрик… не сердись на меня… Но не могу же я остаться здесь, как остаются инженеры и другие служащие дороги… Я боюсь хунхузов… История Шадринской заимки не идет у меня из головы… И когда тебя не будет… я умру от одного страха.

В другое время он рассердился бы. Теперь, в том состоянии любовной размягченности, в котором он находился, он крепко пожал ее руку и сказал неопределенно:

— Мы снимем квартиру в Харбине. Переедем туда.

Она усмехнулась. "Как легко разрешил он все ее страхи! Одна в Харбине… С Замятиными, Канторовичами?" Едкая, горькая мысль мелькнула в голове: — "солдатская жена"… Им слава!.. Ордена… Георгиевские кресты… Им раны в утеху… Сама смерть их славою и честью венчает… А нам?… их женам?… матерям их детей?…

Одни горючие слезы…" С полверсты они ехали молча, шагом. По сторонам были сжатые гаоляновые поля.

Острые стволы снятых стеблей торчали из бурой земли. Вдали показался пожелтевший карагач и еще зеленые, но с поредевшей листвою раины у переезда. Сейчас и казармы.

— Знаешь, что… Когда твоя сотня пойдет на войну, я пойду тоже… сестрою милосердия. Мне Березов говорил, при нашем отряде будет летучка.

Она подняла голову. На ней была легкая соломенная шляпка — канотье с вуалью. Из-под вуали, закрученной на поля, были видны блестящие, вдаль устремленные глаза. Ей то, что она сказала и что она решила сделать, казалось подвигом, куда большим того, на какой шел Петрик. Розовые губы приоткрылись и стали видны нетронутые, свежие зубы. Красивым жестом она, поправляя волосы, выбила локон на лоб.

Вечерний воздух вливался в ее грудь. Она глубоко вдыхала его. Так проехали они до казармы. Петрик молчал.

— А Настя? — вдруг сказал он.

— Да… Настя, — тихо повторила она. Ее голова опустилась. Глаза были прикрыты тенью ресниц. Румянец поблек — и точно пожелтели и обвисли щеки.

И уже слезая с лошади в протянутые ей объятия Петрика, она капризно кинула:

— Ну, придумай сам что-нибудь… Видишь, какая мы тебе обуза… — И со злобой добавила: — Жалеешь теперь, что женился!..

ХХХI

Петрик задержался на конюшне. Он сам делал массаж и бинтовал ноги своим лошадям.

Обыкновенно Валентина Петровна ему в этом помогала. Сейчас она поспешно ушла к себе. Она не могла оставаться на людях. Слезы подступали к глазам.

Она прошла в спальню, взяла у амы Настеньку и, не раздеваясь, как была, в легкой светло-серой амазонке села в кресло у раскрытого окна.