Война и победа!.. Да, конечно, победа, или смерть… Белый георгиевский или простой деревянный на полевой могиле крест — это было все, о чем всегда, с тех самых дней, когда мальчик Петрик играл с девочкой Алей — Петрик мечтал.

Теперь он потерял голову. Все забывая — ее, Настю, весь дом — он стремился сейчас же… завтра ехать на войну.

Коротко и сбивчиво он объяснил Валентине Петровне, что он будет проситься отправить его немедленно в его Лейб-Гвардии Мариенбургский полк, который уже наверно там… дерется…

Он говорил об этом пламенно и жарко, его глаза в воспаленных веках горели таким суровым, жестоким огнем, что она не посмела даже спросить — что же она-то будет делать?

Объявив о войне сотне, прослушав ее громовое ура, Петрик вымыл лицо ледяною водою, переоделся в парадную форму и на дрезине помчался к Старому Ржонду устраивать свою командировку.

Он вернулся пришибленный и задумчивый только поздним вечером. Старый Ржонд принял его рвение совсем не так, как то представлялось Петрику. Он почти накричал на него.

— Что-с?… Война еще не началась, а уже вы дезорганизацию в армию вносить желаете… И кто-с?… Офицеры!.. Недопустимо-с… Вот у меня генерал здесь… Я ему доложу-с… Где ваш долг, ротмистр? Приказ… приказ есть?.. Пошлют — пойдете…

А не пошлют, здесь сгноят вас — и сгнивайте. Вы не анархист… Добровольно — не надо… Добровольно… знаем мы это добровольно. Хочу… За крестиком ехать хотите?.. А война потянется, а те ослабеют. Мы понадобимся… а нас нету… Мы уже не хотим-с… Это-с, Петр Сергеевич… Я понимаю, миленький, но допустить не могу-с!

Старый Ржонд так раскудахтался, что на его крик вышел сидевший у него в кабинете генерал Заборов. Он выслушал короткий доклад Старого Ржонда и оправдания Петрика, раздул толстые губы и мягко, своим барским голосом сказал:

— Другим, как нравится, а мое такое мнение — война эта на годы… Вон — совсем по секрету: у меня уже и телеграмма есть — сводить сотни в полки и бригады, а пешие в дивизии — это значит — мое такое мнение — не за горами и нам поход. Придем на помощь — вдвое дороже будем. Теперь скоро осень. Зимою какая война!?… Все разыграется к весне… Другим, как нравится, а к весне мы будем там во всеоружии обучения, знания и духа!.. Так-то, мой упрямый и своевольный Ранцев… Готовьте сотню — и не сомневаюсь — чудеса с нею совершите…

И Петрику пришлось сдаться. Он скоро почувствовал, что генерал Заборов и Старый Ржонд были правы. Война шла не так, как он ожидал. Наши не шли на Берлин, но едва не сдали Варшаву. Мимо Ляохедзы безконечные тянулись поезда с войсками и снаряжением — война охватывала всю Европу и уже было известно, что и Заамурцы пойдут.

Горячка первых минут прошла. Наступили спокойное ожидание и подготовка, и тогда Петрик подумал о жене и о дочери.

Как-то осенним вечером, когда в багрянец опускалось солнце и лиловели причудливые горы, Валентина Петровна ехала верхом с Петриком. Они возвращались с прогулки. Мазепа шел, широко шагая, вытянув шею, рядом пряла ушами Одалиска. Они только что проскакали версты три по мягкой пыльной дороге. Валентина Петровна почувствовала, что Петрик ею любуется, что она, раскрасневшаяся, действительно прекрасна, и опустила стыдливо голову.

— Петрик, — тихо сказала она, — ты любишь меня?

— Аля!

Петрик взял ее свободно опущенную правую руку и, подняв рукав блузки, поцеловал ее выше перчатки.