|
Он хотел что‑то, ему не давали, значит, его толкали на то, чтобы взять это. Вот так просто. И в тот же момент она поняла, что она для него: препятствие, мешающее ему свободно владеть керамикой, которую он с таким трудом и за такие деньги добыл на выставке во Дворце дожей. И тогда она поняла, что он собирается ее убить, вычеркнуть ее из жизни так же беспечно, как он ударил ее, когда она отказалась отвечать на его вопрос. Она непроизвольно застонала, но он принял это за вопрос и продолжил.
– Я хотел обставить все как обычное ограбление, но если бы чаша исчезла, он бы понял, что я в этом участвовал. Я подумал было забрать чашу, а потом сжечь его виллу, – он остановился и вздохнул, вспоминая, – но я просто не смог. У него там было столько прекрасных вещей. Я не мог допустить, чтобы они погибли. – Он опустил чашу и показал Бретт внутреннюю поверхность. – Только посмотрите на эти точки и на то, как линии закручиваются вокруг них, подчеркивая рисунок. Откуда они знали, как это сделать? – Он выпрямился и пробормотал: – Просто волшебство. Волшебство. Все это время молодой с бесстрастным лицом стоял рядом с хозяином и молчал, внимая каждому его слову, следуя взглядом за каждым жестом. Старший снова вздохнул и продолжил: – Я дал указание провернуть это, когда он будет один. Я не считал возможным наказывать семью. Однажды ночью он ехал из Сьены, и… – он замолчал, стараясь выбрать наиболее точную формулировку, – и произошел несчастный случай. Очень неудачно. Не справился с управлением на автостраде. Машина воспламенилась и сгорела на обочине. За рыданиями да похоронами чаши хватились нескоро. Его голос стал мягче, когда он настроился на философский лад. – Интересно, не из‑за того ли я так люблю эту чашу, что она досталась мне такой ценой? – и продолжил обычным тоном: – Вы не представляете, как я рад возможности наконец показать ее человеку, который в состоянии оценить ее по достоинству. – Глянув на молодого, он добавил: – Все здесь стараются понять и разделить мое увлечение, но никто из них не посвятил многих лет изучению этих вещей, как я. И как вы, Professoressa. Он улыбнулся теплейшей улыбкой. – Не хотите ли подержать ее, Dottoressa? Никто, кроме меня, не прикасался к ней с тех пор, как… ну, с тех пор, как я ее приобрел. Но я уверен, вам она понравится и на ощупь, это совершенство изгиба дна. Вы будете в восторге от того, какая она легкая. Я всегда сожалею, что не располагаю особой лабораторией. Я бы хотел проверить состав под спектроскопом, посмотреть, из чего она; может быть, стало бы ясно, почему она такая легкая. Может быть, вы выскажете свои предположения? Человек снова улыбнулся и протянул ей чашу. Бретт заставила свое окоченевшее тело отлепиться от стены и протянула руки, чтобы взять у него драгоценный предмет. Она осторожно взяла ее в ладони и заглянула внутрь. Черные линии, проведенные умелой рукой мастера, умершего больше пяти тысячелетий назад, свободно вились по дну, окружая два белых пятна с маленькими черными точками в центре, превращавшими их в бычьи глаза. Чаша разве что не трепетала от переполнявшей ее жизни, от смеха своего создателя. Бретт увидела разные расстояния между линиями, являвшиеся доказательством несовершенной, человеческой природы их творца. Сквозь непроизвольные слезы она смотрела на красоту явленного ей мира. Она плакала потому, что не хотела умирать, и потому, что стоявший перед ней мерзавец был властен владеть столь совершенной красотой. – Это изумительно, не правда ли? – спросил он. Бретт подняла голову и посмотрела в его глаза. Он потушит ее жизнь так же легко, как выплюнет косточку от вишни. Он так и сделает и будет жить дальше с этой красотой, счастливо обладая ею, своей величайшей радостью. |
