– Какие числа, говорите? – переспросил Патта, перекидывая свой настольный календарь вперед на несколько недель. – С шестнадцатого по двадцатое? – Его пауза была еще более театральной, чем у Брунетти. – Ну, если не можете, я бы поехал. Придется перенести встречу с министром внутренних дел, но я думаю, что это я улажу.

– Может, так будет лучше, синьор. Вы уверены, что найдете время?

Взгляд Патты был непроницаем.

– Да.

– Хорошо, значит, это решено, – сказал Брунетти с притворной сердечностью.

Должно быть, что‑то было в его тоне, или, может, в его уступчивости, что прозвучало тревожным звоночком для Патты.

– Где вы были сегодня утром?

– Я же сказал вам, синьор, разговаривал с жертвой неудавшегося ограбления.

– Что за жертва? – спросил Патта с подозрением в голосе.

– Иностранка, живущая здесь.

– Что за иностранка?

– Dottoressa  Линч, – ответил Брунетти и стал ждать, как отреагирует Патта на это имя.

Секунду его лицо было пустым, но потом, откопав в памяти, кто это, он сощурился. Брунетти точно отследил момент, когда Патта вспомнил не только кто она, но и что собой представляет.

– Лесбиянка, – буркнул он, вложив в это слово все презрение, которое к ней испытывал. – Что с ней стряслось?

– На нее напали в квартире.

– И кто же? Какой‑нибудь грудастый ухажер, которого она подцепила в баре? – Когда он заметил, как его слова подействовали на Брунетти, он сменил тон и спросил: – Что там случилось?

– На нее напали двое типов, – сообщил Брунетти и добавил: – Отнюдь не грудастых. А она в больнице.

Патта с трудом удержался от замечаний по этому поводу и вместо этого спросил:

– Поэтому вы слишком заняты, чтобы участвовать в конференции?

– Конференция будет в следующем месяце, синьор. У меня огромное количество текущих дел.

Патта фыркнул, чтобы выразить недоверие, потом вдруг спросил:

– Что они взяли?

– Вообще ничего.

– Почему? Это же ограбление?

– Их остановили. И я не знаю, было ли это ограблением.

Патта пропустил мимо ушей вторую часть сказанного Брунетти и подскочил от первой.

– Кто остановил, эта певичка? – спросил он так, будто Флавия Петрелли пела на углу улицы за гроши, а не в «Ла Скала» за огромные деньги.

Увидев, что Брунетти не возмутился, Патта продолжил:

– Конечно, это было ограбление. У нее там целое состояние.

Брунетти был удивлен не явной завистью в голосе Патты – это была его нормальная реакция на богатство, – но тем, что начальник имеет представление о том, что находится в квартире Бретт.

– Может быть, – сказал Брунетти.

– Никаких «может быть», – уперся Патта. – Если два мужика, значит, ограбление.

«А что, женщины обычно совершают другие преступления?» – хотел спросить Брунетти, но сдержался. Патта смотрел прямо на него.

– Значит, это работа отдела ограблений. Оставьте им. Здесь не благотворительное общество, комиссар. Не наше дело помогать вашим друзьям, когда они влипают в неприятности, а уж тем более вашим подружкам‑лесбиянкам, – сказал он тоном, который вызывал в воображении целые толпы таковых, будто Брунетти был современной святой Урсулой и за ним следовало одиннадцать тысяч молодых женщин – все как одна девственницы и все как одна лесбиянки.

За долгие годы Брунетти приспособился к фундаментальной иррациональности того, что говорит его начальник, но временами Патта все‑таки умудрялся изумить его широтой и страстью некоторых своих диких высказываний.