Надо было подумать. Прежде чем совать голову в пасть льву, сначала нужно было хорошенько подумать…

Вопрос был не в том, что мне делать дальше, — в этом сомнений не возникало. Проблема крылась в том, что мне нужна была помощь. Но кто, кто мог ее мне оказать?

Случись это неделей раньше и имей это предприятие иные цели, за мной было бы все Управление. Я мог бы обратиться к шефу. Мог бы просить любого. И любой… ну, почти любой мой коллега не счел бы за труд встать рядом со мной.

Но то было неделю назад. А сейчас…

Кто согласится поставить себя на одну планку со мной? Кто согласится выступить против церкви? Кто?

Семен, Ромка, Виталий, Митяй, Руслан… Я мог позвонить любому из них. Объяснить сложившуюся ситуацию. Просить помощи. И, быть может, кто‑нибудь из них мне и поверит… Но мог ли я доверять им? Сейчас, когда на кону стоит весь мир, когда меньше чем через два дня грядет новый День Гнева, когда в опасности жизнь Ирины, мог ли я доверять им?

Просить о помощи шефа? Пусть раньше он в меру своих сил и пытался прикрывать мою задницу от церкви, но сейчас, после того как он видел тьму в моих глазах, после того как на моих глазах он пытался звонить по трем девяткам, после удара по затылку… Бесполезно.

Капитан Дмитриев с третьего юго‑восточного поста? В прошлом году я спас ему жизнь, когда во время очередной атаки периметра на пулеметную вышку запрыгнул вампир. На память о том дне у меня остались два рваных шрама на плече, а у тогдашнего лейтенанта Дмитриева — дыра между зубами. Я мог бы просить его вернуть долг, но это значило бы не только разрушить ему жизнь и карьеру, но еще и заставить глубоко почитающего Господа человека предать свою веру. И я не был уверен, что он согласится. Но и обвинять его не мог. В конце концов, дело спасения души всегда превыше спасения тела.

Об остальных нечего было даже и думать. Сосед Женька, с которым мы когда‑то вместе учились, но вот уже три года не обмолвились ни словечком, довольствуясь при редких случайных встречах одними только молчаливыми рукопожатиями. Виктор Викторович — инструктор рукопашного боя, списанный из рядов нашей поголовно выпивающей армии за исключительное даже по армейским меркам пьянство. Редкие и случайные знакомые, в большинстве своем не имеющие ни малейшего понятия о том, с какой стороны надо браться за пистолет.

Нет. Все это бесполезно. Фактически есть только один человек, которому я сейчас могу доверять. Только один…

Я встал. Еще раз пнул завертевшуюся на месте бутылку. И, перейдя на бег, нырнул в затянутый полумраком узкий переулок.

* * *

Темный, не затронутый ни единым пятнышком света силуэт старой кирпичной пятиэтажки выглядел совершенно обычно. Ничего необычного я не заметил. Засады тоже не чувствовал… Впрочем, что это за засада такая, если ее чувствуешь с ходу?

На всякий случай я все же обошел дом вокруг. Прислушался. Принюхался. Присмотрелся. Нет. Ничего необычного. Обычные звуки спящей мертвым сном околопериметральной зоны, вездесущий запах помойки и ползущие в лунном свете тени.

Напротив темного провала подъезда все еще тлели угольки костра. Там же, завернувшись в старый потертый плащ, дремал известный мне любитель домашних животных. Судя по всему, прошедший сегодня ночью дождь его нимало не беспокоил и всякой крыше над головой он предпочитал костер и вот этот драный плащ.

Я прокрался мимо и, держа на всякий случай руку неподалеку от заткнутого за ремень пистолета, вошел в непроглядную тьму подъезда. Внутри действительно было темно. Отсутствие электричества в этом районе вкупе с заколоченными фанерой окнами света не добавляли, и потому идти приходилось практически на ощупь.

По скрипучей деревянной лестнице я поднялся на чердак. Толкнул то нечто, что должно было, по‑видимому, являться дверью. Остановился, бессильно тараща глаза во тьму, и позвал шепотом:

— Эй, есть кто‑нибудь дома?.