— Ира, пожалуйста, подожди меня на кухне… Пожалуйста.

Она шагнула вперед и, положив ладони мне на грудь, едва слышно прошептала:

— Не нужно. Я помогу тебе, когда вы начнете драться.

Вот так… Когда, а не если.

У меня не было ни малейших сомнений, что она говорит правду. Даже в почти полной темноте я видел отблески синего льда в ее глазах. И знал, что она действительно в силах мне помочь.

Но могу ли я принять такую помощь?

Рука Ирины поднялась и осторожно погладила мою заросшую недельной щетиной щеку. Синий лед тысячей острых граней врезался в мое лицо.

Перед глазами все поплыло…

Удар незримого молота, беспрекословно повинующегося малейшему мановению тоненькой ручки Ирины, с легкостью сминает хрупкую человеческую фигурку. Дождем сыплются на стены кровавые брызги. Со звоном падает на пол лишившийся хозяина меч. Зияет пустотой выбитое окно. Я подхожу ближе и вижу освещенный неровным светом луны смятый человеческий силуэт внизу на асфальте. А из ближайшего переулка уже настороженно крадется привлеченный запахом свежей крови оборотень…

Нет… Не так… Так не должно быть… Нет. Нет, нет и нет. Нет!

Ирина рука отдернулась, будто обжегшись. Лед потрескался, дрогнул, отступил, удивленный столь яростным сопротивлением.

Я тряхнул головой, прогоняя сгустившийся перед глазами туман. Видение ушло. На меня вновь смотрели бездонные, как душа самого Бога, глаза Ирины.

Сухим, как песок Сахары, языком я провел по внезапно пересохшим губам.

— Нет, Ира. Так нельзя. Я должен решить это сам… Подожди меня на кухне. Я приду. Обещаю.

Она вновь кивнула, но уже куда менее охотно. И, беззвучно ступая, вышла.

Я еще раз тряхнул головой. И повернулся к спокойно дожидающемуся шефу:

— Мирное решение?

Он несколько неуверенно пожал плечами:

— Если ты сложишь оружие, признаешь свою вину и сдашься на суд инквизиции. Если уговоришь Ирину подчиниться решению собора и независимо от дальнейшего развития событий поклянешься не вмешиваться в дела церкви, с ней связанные. Вот тогда — может быть.

Я мотнул головой. Никогда я не соглашусь на такие условия. Никогда. И дело не в том, что суд инквизиции при любом исходе означает для меня смертную казнь и спор будет вестись всего лишь о том, каким методом привести ее в исполнение. Гораздо больше мне не нравилось предложение насчет Ирины. Передать ее в руки церкви?.. Да ни за что.

— Последнее предложение отпадает. А насчет первого… я сдамся. Сегодня вечером. Шеф коротко хохотнул:

— Когда все будет уже решено и закончено?.. Не пойдет.

— Тогда мирное решение исключено. — И мои руки будто сами собой подняли меч в защитную позицию. — Будем драться.

— Хорошо… Последний вопрос: ты затеял все это только потому, что собираешься вмешаться в процесс инаугурации? Или преследуешь какие‑то свои личные цели?

Теперь настала моя очередь ухмыляться:

— Почему вы решили, что я отвечу, а даже если отвечу, то не совру? Ведь я же, по вашим словам, предался тьме. Разве предавшимся можно верить?

Шеф промолчал.

— Но я все же отвечу. Да, я преследую личные цели и потому собираюсь вмешаться в процесс… Довольны? Тогда, если вы еще не утратили свои проржавевшие навыки фехтования, начинайте… Или, может быть, сначала выйдем на улицу?..

Не говоря ни слова, шеф размашисто шагнул вперед. И его меч, до сих пор лишь бессистемно чертивший воздух, описал ровный полукруг, целясь мне в живот.

В ответ я тоже лихо крутанул мечом, блокируя удар и одновременно намечая контратаку.

Мечи столкнулись.

Катана шефа прошла через лезвие моего меча, как сквозь воздух.