На мгновение мне даже стало его жалко. Но только на мгновение, не больше.

Эх, меня бы кто пожалел…

Во что я вляпался?

— Выбор есть всегда, — мягко проговорила Мать Евфросиния. От этого тихого шепота я почему‑то вздрогнул. И только потом понял, что слова эти адресованы не мне и что святая не читала мои мысли.

— Выбор есть всегда, — повторила настоятельница. И вдруг повернулась ко мне: — Алешенька, выйди, пожалуйста, на минутку. Нам надо поговорить.

Не проявляя ни капли сомнения и даже не обидевшись на глуповато‑детское «Алешенька», я молча повернулся. Вышел. И аккуратно прикрыл за собой дверь.

Маринка удивленно подняла голову, оторвавшись от лежащего на столе толстого справочника, но ничего не спросила. Видимо, удовольствовалась увиденным в моих глазах. Или разумно решила не лезть не в свое дело. Так мы и молчали. Она, сидя за столом и перебирая бумаги. И я — подпирая стенку напротив и пытаясь собрать старательно разбегающиеся мысли.

Во что я вляпался?..

Из кабинета доносились приглушенные голоса. Громкие, визгливые, неразборчивые. Что они там обсуждали? В любом случае, вряд ли их идеи несут мне радость.

Дверь открылась. Вернее, не открылась, а распахнулась. Настежь. В сопровождении своих дрессированных горилл вышел майор. Стрельнул взглядом в мою сторону и, не говоря ни слова, удалился. Сразу же вслед за ним из кабинета нашего шефа сбежали Хабибуллин и Пащенко. Именно сбежали: проскользнули вдоль стенки и торопливо скрылись в коридоре. Старички‑церковники удалились медленно и величаво, с важным видом разглаживая белоснежные хламиды и сверкая вышитыми на груди крестами. На меня они даже не взглянули.

Мать Евфросиния вышла последней. В этот момент она ничуть не походила на легендарную живую святую. Обычная пожилая женщина в видавшем виды монашеском балахоне. Собранные в жиденький узел редкие седые волосы, чуть прихрамывающая походка и спокойные уверенные движения. Только вот застывшие в глазах отголоски иной, не принадлежащей этому миру силы немного портили эту картину.

Маринка вскочил а на ноги, едва только она появилась в дверях. Бросила короткий, ничего не выражающий взгляд в мою сторону, в явной нерешительности кусая губы. И вдруг выскочила на середину комнаты, поспешно опускаясь на колени перед мягко плывущей вперед женщиной.

— Благословите, Мать…

— Благословляю, дочь моя, — сухонькой ручкой настоятельница погладила смущенно потупившуюся и залившуюся краской девушку по собранным в замысловатую прическу волосам. — Да пребудет Господь с тобой и с тем, кого ты любишь и ждешь…

Короткий изумленный взгляд Марины. Предательски задрожавшие губы. И спокойный, чуточку отрешенный взгляд святой женщины, смотревшей в те дали, куда не дано заглянуть обычному человеку.

Легкий кивок в мою сторону.

— Заходи, Алеша. Дмитрий Анатольевич ждет тебя.

Я торопливо мотнул головой и отлип от стены.

Шеф стоял перед узорной дверцей шкафа и молча смотрел на вот уже пять долгих лет пылящийся за стеклом клинок. Просто смотрел, и все. Не пытался достать его или прикоснуться к своему легендарному оружию. Всего лишь молча смотрел.

Иногда я своего шефа просто не понимаю. Зачем он упорно держит меч при себе, хотя столько лет не берет его в руки? И даже пыль не стирает, позволяя сверкающей стали медленно обрастать неровной серой бахромой. Как он выдерживает непрерывный, изо дня в день подтачивающий волю натиск рвущегося на свободу оружия? Как противится неодолимому желанию выдернуть волшебный меч из пыльного плена, выйти за ворота и там в отчаянной битве убивать, убивать, убивать проклятую нечисть?..

И, самое главное, почему он это делает?

Пройдя в кабинет, я аккуратно прикрыл за собой дверь, отсекая громкую трель телефонного звонка, сбивчивый голосок Маринки, спокойный взгляд святой матери да и вообще весь мир.