Какая все‑таки это глупость — прорываться через периметр, скользя по тросу на глазах у доброго десятка вооруженных автоматами вояк…

Стараясь держаться ниже уровня окон, я аккуратно перебрался в соседнюю комнату и только там набрался наглости выпрямиться в полный рост. Сквозь чудом уцелевшее грязное стекло был прекрасно виден поднятый моей безумной выходкой переполох. Вдоль стены, придерживая автоматы, носились туда‑сюда наши доблестные вояки. Их командир, ладонью прикрывая глаза от бьющих прямо в лицо солнечных лучей, пялился куда‑то наверх. Часовой на вышке развернул свой пулемет и нацелился прямехонько на то самое окно, куда я так удачно влетел пару минут назад. Туда же смотрели и карабины в руках двоих солдат, маячивших в окне возле начала троса. Наверняка бедолаги недоумевают, как это я смог пройти мимо их поста незамеченным?.. А потому и смог, что поднимался не как все нормальные люди по лестнице, а по стене, перелезая с балкона на балкон.

Тоже, кстати, глупость была несусветная.

По грязной, присыпанной пылью лестнице я спускался неторопливо. Спешить было некуда. Несмотря на всю свою чисто показную активность, армейцы никогда не сунутся за периметр. Тем более что и особой нужды в этом нет: прорыв периметра произошел не из пригородов в центр, а в обратном направлении. Армия, конечно, обязана препятствовать этому, но выслеживать выскользнувшего из города одиночку не станет. Это — работа для чистильщиков… Для меня то есть.

Максимум, что могут сделать армейцы, — позвонить в Управление. Максимум, что может сделать Управление, — послать кого‑нибудь по моим следам. Да и то вряд ли. Уверен, у них там хватит и других проблем. Однако даже если и пошлет… Что ж, следы путать я, в отличие от большинства беглецов, умею. А вырезанные на подошвах инициалы еще дома залепил жвачкой. Пойми теперь, кто здесь прошел? И прошел ли вообще?

Выбравшись из дома через окно, я вытащил из‑за пояса пистолет и короткими перебежками двинулся вверх по улице.

* * *

Старый, покинутый людьми еще до моего рождения дом выглядел более чем уныло. Растрескавшаяся штукатурка, зияющая пустота окон, заваленный мусором порог. Типичное заброшенное здание, каких в старом городе двенадцать на каждый десяток. Никаких следов человека. Каких‑либо признаков присутствия нечисти тоже не было видно. Впрочем, это еще ничего не значило…

Холодный, давящий, неживой взгляд упрямо терзал мою спину. Я почувствовал его еще возле самого периметра и с тех пор, вот уже почти три часа, не мог от него избавиться.

Дважды, скользнув в пустынные покинутые дворы, я путал следы и прятался в засаде, пытаясь подловить таинственного наблюдателя. Тщетно. Никто так и не появился. Никто не преследовал меня. Вслушиваясь в беззвучный шепот покинутых улиц, всматриваясь в безмолвно таящиеся в подворотнях тени, я готов был поклясться, что вокруг, по крайней мере в радиусе сотни метров, нет ни одного живого существа… или, если на то пошло, неживого.

Никого. Пусто и тихо. Вот только между лопаток у меня зудело по‑прежнему. Я прямо‑таки чувствовал, что на меня кто‑то смотрит. Хоть убейте, я чувствовал это!

Смешно терпеливо сидеть в засаде, укрывшись среди сваленных в кучу ржавых автомобилей, и, прижавшись спиной к холодной непроницаемой каменной стене, чувствовать взгляд, тупой бритвой царапающий по нервам.

Может быть, это всего лишь моя блажь? Не знаю… Но что‑то мне во всем этом не нравилось. Что‑то здесь было не так…

Что‑то переменилось в привычном мире заброшенных городских улиц. И переменилось не в лучшую сторону… Впрочем, что в нашем мире менялось в лучшую сторону за последние три десятилетия?

Толкнув поприветствовавшую меня противным скрипом дверь, я медленно скользнул внутрь.

Внутри дома царила мертвая тишина. В полумраке обшарпанного подъезда в узком луче света, льющегося сквозь щель в некогда заколоченном фанерой окне, лениво танцевали пылинки.