День Гнева не изменил ничего. Получив по загривку, человечество подумало‑подумало да и приспособилось к новым условиям. После чего преспокойно взялось за старое.

Урок не пошел на пользу.

И теперь Господь решил его повторить… Я, конечно, далек от того, чтобы считать себя умнее Всевидящего и Всемогущего, но неужели он надеется, что это возымеет действие? Ну, станет нас еще вдесятеро меньше, ну рухнет жизнь немногих оставшихся на планете городов, ну возрастет количество нечисти, ее сила и жестокость. И что? Покатится все по известному уже сценарию, пойдет по наезженной колее: сначала всеобщий хаос и паника, потом засилье мародеров, грызня за власть, медленное тяжелое восстановление общественных служб, сужение периметра и постепенный возврат уцелевших везунчиков к прежней привычной жизни.

Это в лучшем случае.

А в худшем… который, кстати, куда более вероятен! Жалкие клочки оставшегося от былого великолепия человечества. Дикари, с потрясением глядящие на постепенно разрушающиеся от времени города. Островки разумной жизни, медленно тающие под жестоким натиском внешнего мира… Или же полное и абсолютное уничтожение? Гибель человечества от рук, когтей и клыков обретшей новые силы после второго Апокалипсиса нечисти?

Нельзя воспитать в человеке что‑то хорошее, подбрасывая ему неприятности, испытывая его болью и страданием. Таким образом можно сотворить только законченного мерзавца, наслаждающегося чужими муками. Или угодливого трясущегося раба, готового на все, лишь бы избежать очередного удара кнутом.

Вот только с помощью сыплющихся с неба прямо на головы всеобщих благ тоже ничему хорошему научить невозможно. Дай человеку все, что он пожелает, — и получится самовлюбленный, капризный, недалекий слюнтяй. Нет, сам по себе пряник тоже бесполезен.

Будущее — в комбинации того и другого. Пряник и кнут. Кнут и пряник…

Добро и зло…

Мне трудно судить, насколько был необходим День Гнева. Может быть, если б не вмешательство Всевышнего, все обернулось бы гораздо хуже. Не знаю. Но я понимаю, что сейчас не время для еще одного удара кнутом. Слишком велик риск… Слишком велика вероятность того., что человек после него ступит на тропу превращения если не в мерзавца, то уж точно в раба.

Неужели Всевышний этого не понимает?

Уверен, что понимает.

Но тогда что?.. Как?.. И зачем?..

Нет ответа…

Я вновь взглянул во двор. Мужичок снял с костра очередной кусок проволоки, приплясывая и перекидывая его из руки в руку, сдернул насаженный на него кусок мяса. Кинул в рот: И, смешно раздувая щеки, зачавкал.

Поморщившись, я слез с подоконника и вышел в коридор. Постоял немного, глядя на грязные обшарпанные стены, давным‑давно разбитые лампы и густо присыпанный мусором пол, на чумазого, похожего на крысенка человека, поспешно прошмыгнувшего по коридору мимо меня. Подумал. И вернулся, для того чтобы прихватить с собой самую большую свою ценность: то, что я не мог взять с собой, но не мог и оставить здесь.

На то, чтобы найти ведущую на чердак лестницу, много времени не понадобилось. Взобравшись по скрипучим деревянным ступеням, я медленно толкнул провисшую дверцу и, пригнувшись, шагнул вперед. Хмыря я заметил сразу. В полутьме чердака, на фоне настежь распахнутого полукруглого оконца не заметить его было трудно.

Хмырь опять сидел на подоконнике. Уж не знаю с чего пошло такое единодушие, но здесь все почему‑то предпочитали сидеть именно на подоконниках. И даже я сам, едва попав в здешнюю теплую компанию, моментально перенял эту привычку. Но мне‑то простительно — у меня в комнате другой мебели просто не было.

Я подошел. Кивнул покосившемуся в мою сторону Хмырю.