— Нет смысла молиться на закон природы. Нет смысла мечтать о небе, чтобы однажды с молитвой спрыгнуть со скалы, нет смысла стоять на вершине холма и одну за другой бросать хвалебные молитвы грозовым тучам, нет смысла молить дерево дать побольше плодов. Нужно всего лишь понять закон, осмыслить и — изобрести самолет, поставить громоотвод, насытить землю удобрениями. Так и здесь. Мы просто не должны идти вразрез с установленными правилами. Тогда не придется разбиваться о камни, получать разряд молнии и сидеть голодным. И не придется в ужасе ожидать кары небесной…

Хмырь замолчал, оборвав свою проникновенную речь на полуслове. Будто испугался неожиданно вырвавшейся откровенности.

Во тьме то вспыхивала, то угасала, будто гипнотизируя, красная точка самокрутки. В воздухе плыл едкий запах табачного дыма. Где‑то под нами, во дворе, дежурно переругивались две женщины, споря из‑за каких‑то своих совершенно неважных перед лицом надвигающейся катастрофы мелочей. Молчание становилось все тягостнее и тягостнее. Оно давило на нервы, царапало грудь невидимой когтистой лапой.

— Твоя концепция не нова, — заметил я, когда молчать стало совсем уж невыносимо. — Что‑то подобное имеется даже в учебнике теологии для старших классов. В разделе «Богомерзкие построения, еретические взгляды и опасные заблуждения».

Невидимый в темноте Хмырь негромко фыркнул, раздавливая красную точку самокрутки о подошву:

— Да знаю я. Слышал. Читал даже. Неоднократно.

— И что? — с интересом спросил я. — Смеялся. — Непонятно почему, но мне вдруг показалось, что голос его звучит немного смущенно. — Так бестолково написано… И кто только составлял эти учебники?

— Понятия не имею, — сознался я. И, не выдержав, спросил: — У тебя здесь свет‑то хоть есть?

— Свет? В смысле — электричество? — Хмырь рассмеялся. — Откуда? Это тебе не центральные районы.

— Ну, хоть что‑нибудь. Лампа? Керосинка? Фонарик? Достало уже в темноте сидеть.

— Керосинка?.. Ну, ты даешь, друг. Для нее горючка будет стоить больше, чем электричество для всего дома. — Еще раз хохотнув напоследок, Хмырь наконец‑то сжалился: — Свечка есть.

Он отошел от окна, моментально превратившись в еще одну смутную тень среди множества других теней. Закопошился где‑то в стороне, явно выискивая что‑то на ощупь. Потом вновь чиркнула спичка, и мрачные внутренности чердака осветил тонкий огонек кособокой и явно самодельной свечи.

Пристроив орудие света на сальном подлокотнике старого облезлого кресла, Хмырь немедленно плюхнулся в него. Поерзал, устраиваясь поудобнее. Закинул ногу на ногу. И гостеприимно указал на стоящий неподалеку стул.

— Занимай коронное местечко. Доставай бутылку — она вон там, под столиком. И кружки там же возьми… Спасибо… Давай‑ка мы с тобой выпьем за неизбежный конец света, дай‑то нам Бог его не застать.

— Я не буду, — понюхав плещущуюся в помятой алюминиевой кружке мутную жидкость, я осторожно отставил посудину в сторону. — Мне еще сегодня побегать предстоит. И хотелось бы сохранить трезвую голову.

— Трезвая голова в наши дни — это нонсенс, — возразил Хмырь, моментально превращаясь из рассуждающего о высоких материях высоколобого философа в пропитого алкоголика, дрожащей рукой тянущегося к бутылке. Я аж вздрогнул от такой разительной перемены. — А вот я, пожалуй, пропущу кружечку. Что‑то ты меня раззадорил своей болтовней… А ты давай колись. Я же вижу, что у тебя что‑то на уме. Что‑то надо от старины Хмыря? Да? Ну так говори, что.

— Ну… Я, собственно… — Глядя на задумчиво покручивающего в руках кружку Хмыря, я уже и не знал, как поступить: сделать так, как задумывал, или махнуть рукой и положиться на везение.