Стерджис недовольно бормочет. Этакий медведь, увалень с дурными манерами. Но голова соображает.

А ведь сначала Зев Кармели был о нем другого мнения.

Как и большинство дипломатов, Кармели не умел прощать. Вынужденный постоянно играть в сдержанность и вежливость, по сути своей Зев являлся законченным, убежденным мизантропом.

Даниэл хорошо помнит его звонок.

– Догадайся, кого они мне подсунули, Шарави. Гомосексуалиста.

Сидя в задней комнате посольства в Нью-Йорке, Даниэл молча слушал по телефону жалобы Кармели на «идиотов из Лос-Анджелеса».

– Гомосексуалиста, – повторил он. – Мне плевать, с кем он трахается, но иметь дело с изгоем? Как же он сможет работать? Я просил лучшего детектива, и вот кого они мне дали.

– Думаешь, от тебя отмахнулись?

– А что думаешь ты? Ну и город, Шарави. Кругом сплошные кланы, и все ненавидят друг друга. Как в Бейруте.

Или Иерусалиме, подумал Даниэл.

– Может, он действительно лучший, Зев. Стоит сначала хотя бы посмотреть на него.

Молчание.

– И это говоришь ты? Носишь ермолку и готов оправдать даже такое?

– Если у него лучшие показатели и достаточный опыт, то выбор правилен.

– Я поражаюсь, Шарави.

– Чему?

– Подобной терпимости. Для ортодокса уж больно нетипично.

Даниэл не ответил.

– Ладно, – сказал Кармели. – Я звоню вот зачем: приедешь сюда, посмотришь сам все как следует. Если решишь, чтобы он остался, так и будет. Но ответственность полностью на тебе.

В трубке послышались гудки.

Бедный Зев.

Давным-давно они оба были студентами университета. Двадцатипятилетний Даниэл с тремя годами военной службы, и Зев, моложе и неопытнее – он оказался одним из немногих умников, чьи высокие баллы и семейные связи позволили избежать тягот армейской жизни. Уже тогда Зев проявлял серьезность своих намерений и изрядное честолюбие. С ним можно было разговаривать, даже спорить. Но не больше.

Потерять дочь.

Но Даниэл и сам – отец.

Зеву можно простить все.

Два последующих часа, проведенных у компьютера, не дали ничего, кроме тупой, тянущей боли в руке. Лучезапястный сустав. Хирург в полицейском госпитале предупреждал: «Вы можете потерять обе руки. Будьте бережнее к себе, не перенапрягайтесь».

Совет специалиста. Даниэл едва подавил желание расхохотаться и вышел из кабинета, пытаясь представить себя безруким.

В восемь вечера он отправился в кошерный магазин на Пико-стрит запастись продовольствием – в ермолке, чтобы не выделяться из толпы покупателей. Услышав традиционный шалом от женщины у кассы, Шарави сразу почувствовал себя лучше, почти как дома.

По возвращении, около десяти, он позвонил в Иерусалим Лауре.

– Я так ждала твоего звонка, милый. С детьми поговоришь?

Сердце заныло.

Его звали Боб Пирс – лет пятидесяти, с тяжелой нижней челюстью, животиком и растрепанными седыми волосами, в голосе – заметный чикагский акцент. По дороге Майло рассказал мне, что одно время Пирс считался среди лучших, но теперь, за два месяца до пенсии, его мысли занимал только собственный домик в Айдахо.

Этим вечером, несмотря на смиренно-отсутствующий вид, пальцы Пирса нервно бегали по борту пиджака – то сминая его, то расправляя образовывавшиеся складки.

Втроем мы стояли на Четвертой улице, глядя на работу оперативной группы, запившей место убийства светом переносных ламп, которые бросали на стены соседних домов уродливо-бесформенные тени. По улице полз отвратительный запах гниющих отбросов.