Но нет. Санджер крутил головой, однако останавливать машину не собирался.

Только что он закурил третью по счету сигарету.

Брошенный им на переднее сиденье кожаный чемоданчик тоже свидетельствовал о деловой встрече...

На перекрестке с Фаунтин-стрит горел красный; Даниэл приготовился свернуть в сторону холмов, тем не менее, когда вспыхнул зеленый, Санджер продолжал двигаться прямо.

Прибавил скорости.

Впереди на фоне ночного неба играли яркие сполохи электрического света.

Центр.

Вокруг высились темные, пустые громады банков.

Адвокат заметно нервничал, оглядывался и с беспокойством посматривал по сторонам, плотно прижимая к себе чемоданчик.

Опасался за его набитое пачками банкнот нутро?

Притормозив на противоположной стороне улицы, Даниэл через ветровое стекло «тойоты» наблюдал, как Санджер остановился у входа в сложенное из плит известняка шестиэтажное здание. Слабого освещения вестибюля было все же достаточно для того, чтобы рассмотреть черный полированный гранит его стен и небольшую табличку с золотыми буквами.

Воспоминание потрясло Даниэла своей неожиданностью.

На этот раз одетый в форму охранник сидел на своем месте.

Постукивая каблуком о тротуар, Санджер стоял перед закрытыми на ключ двойными дверьми до тех пор, пока поднявшийся из-за стойки дежурный не впустил его внутрь.

Вот сюрприз так сюрприз.

Откинувшись на спинку сиденья, Даниэл попытался осмыслить увиденное.

Я вышел из дома в семь, чтобы провести несколько часов на Женесси, пообвыкнуть в новой обстановке. Вдруг Зине вздумается навестить меня здесь, в семитском поселке?

На вопрос Робин, как выглядит Зина, я ответил:

– Странная особа, примерно то, что ты себе и представляла.

Часом раньше мы с Робин занимались любовью – нам обоим хотелось этого. Однако у меня была и дополнительная причина: на пользу пойдет все, что поможет плоти противостоять бешеному напору страсти мадам Ламберт.

Мысль о ее ласках была неприятна, однако четыре, если не пять, отнятых человеческих жизней примирили меня и с нею.

Я сидел на принадлежавшей Эндрю кушетке, слушал его музыку, листал его книги. Просмотрел несколько страниц «Науки наизнанку», в которой профессор Юстэйс делился своими соображениями по поводу фонда Лумиса.

Профессор рассуждал на весьма далеком от корректной научной критики языке. Юстэйс с негодованием обрушился на расистские взгляды, оправдывавшие использование фактически рабской рабочей силы в некоторых азиатских странах, на финансирование исследований по евгенике в таких научных центрах, как университет в Апексе, Кейстоунская школа, университет в Нью-Доминион.

Зазвенел поставленный на половину десятого будильник. Сунув книгу под подушку, я прошел в гараж и вывел из него «карманн-гиа». С улицы доносились веселые голоса детей, из окон соседних домов тянуло запахами готовящегося ужина. По Фэйрфакс я добрался до бульвара Сансет и свернул на восток. Через двадцать минут машина катила по улице Лириков.

Поздний час для коктейлей. Достаточно поздний, надеялся я, чтобы устроиться где-нибудь в уголке и просто наблюдать за весельем гостей. Хорошо, если бы хозяйка оказалась более занятой своими старыми друзьями, нежели мною.

Машина ползла по уходящей вверх почти неосвещенной улочке. Оставленные на обочине автомобили гостей вереницей тянулись от самого перекрестка с Рондо-Виста. Все, ближе уже не подъехать, до дома придется идти пешком.

Я примерил солнечные очки. В темноте ночи они превращали меня едва ли не в слепого, и я сунул их в карман, присматриваясь на ходу к стоящим по обеим сторонам машинам. Самые обычные марки, ни одного фургона. За шторами близлежащих домов кое-где горели огни, но большинство окон оставались мертвыми.