Она пыталась молиться, но могла только повторять снова и снова: «Пожалуйста, пусть Стив найдет нас вовремя, не отнимай у него сына».

Так, наверное, молится сейчас и миссис Томпсон. Пощади моего сына».

«Я обвиняю вас, мисс Мартин…»

Время тянулось медленно. Боль в руках и ногах неожиданно сменилась онемением. Каким-то чудом Нил заснул. Иногда он стонал и начинал дышать прерывисто, но потом снова забывался судорожным сном.

Должно быть, приближается утро. Поезда грохочут все чаще. Во сколько открывается вокзал? в пять? Наверное, сейчас пять.

К восьми терминал будет кишеть людьми. Вдруг бомба взорвется? Нил беспокойно завозился. Что-то пробормотал. Она не могла разобрать что. Он просыпался.

Нил попытался открыть глаза и не смог. Хотелось в туалет. Ноги и руки болели. Дышать было тяжело, Тогда он вспомнил, что случилось. Он побежал к двери и сказал: «Все нормально», а потом открыл ее. Зачем только он это сказал?

Он вспомнил.

В груди снова заворочался камень. На лице он почувствовал дыхание Шэрон. Где-то вдалеке гудел поезд.

Гудок поезда.

И мама. Он побежал вниз.

Тот человек позволил маме упасть и повернулся нему.

А потом человек склонился над мамой, весь потный и перепуганный.

Нет.

Человек, который толкнул дверь вчера вечером а потом стоял над ним и смотрел на него. Он делал это и раньше.

Он пошел на него. Уронил маму и пошел на него. Вытянул руки и смотрел прямо на него.

И что-то случилось.

Звонок. Раздался звонок в дверь.

И человек убежал. Нил видел, как он убежал.

Поэтому тот день и снился ему все время. Он был этот момент… самый страшный момент, когда тот человек пошел на него, раскинув и протянув руки…

Человек…

Человек, который разговаривал с мистером Люфтсом…

А вчера вечером ворвался в их дом и стоял над НИМ.

— Шэрон, — голос Нила звучал сдавленно и хрипло, он пытался говорить, несмотря на сильный приступ.

— Да, Нил. Я здесь.

— Шэрон, этот человек, плохой человек, который нас связал…

— Да, дорогой… не бойся, я о тебе позабочусь.

— Шэрон, этот человек убил мою маму.

Много лет назад, в молодости, Лалли читала колонки Луэллы Парсонс и Хедды Хоппер, а потом ложилась спать и убаюкивала себя мечтами о том, что она не скромная одинокая учительница, а кинозвезда, которую репортеры и фотографы поджидают у входа на Центральный вокзал.

Иногда на ней была белая лисья шуба и она выходила из здания «Двадцатый век Фокс», или сшитый на заказ шелковый костюм, на плечах соболиное манто, а секретарь нес саквояж с драгоценностями.

Однажды она представила, что шла в вечернем платье, потому что направлялась прямо на премьеру своего фильма на Бродвее, — в таком платье была Джинджер Роджерс в «Цилиндре».

Потом мечты увяли, и она привыкла к своей жизни — унылой, монотонной, одинокой. Но, приехав в Нью-Йорк и поселившись на Центральном вокзале, она будто на самом деле вспоминала свой звездный час и нисколько не притворялась.

А когда Расти дал ей ключ от комнаты и она могла спать на своем вокзале, уютно свернувшись и слушая шум поездов… все стало просто замечательно.

В половине девятого во вторник, нагрузившись пакетами, Лалли направилась в нижний терминал у платформы на Маунт-Вернон. Она собиралась, постоять, с пассажирами, ждущими поезд на восемь пятьдесят, а потом проскользнуть в свою комнату. По дороге она зашла в закусочную в коридоре, идущем от « Билтмора», и заказала кофе с пончиками. Но сначала выудила из газетной стойки «Таймс» и «Ньюс».