Дрожали на тротуарах нежные тени акаций — сквозные, замысловатые, как кружева. На Тане было свободное, скрадывающее изменившуюся фигуру светлое платье, походка ее стала осторожной и плавной. И была она такой молодой и свежей, что встречные издали начинали улыбаться ей, а потом долго еще оборачивались и глядели вслед.

Таню смущали эти взгляды. Она коротко взглядывала на Никиту, прихваченные первым весенним загаром щеки краснели.

Вдруг Таня остановилась:

— Есть хочу. Умираю хочу есть. Шашлыка хочу и много-много зелени.

— Хоп! — Никита по-восточному хлопнул над головой ладонями. — Кутить так кутить.

Они зашли в кафе напротив женской консультации. Таня ела с таким аппетитом...

— Подозрительно, — сказал Никита — Не лопаешь ли ты за троих?

Таня рассмеялась:

— Вот бы здорово!

— Тебе не страшно? — тихо спросил Никита,

— Чего? — удивилась Таня,

— Боли.

Таня перестала улыбаться, отложила вилку.

— Страшно, — сказала она. — Одно утешение, что всех людей на земле родили их матери.,.

— Кроме Адама и Евы, — глуповато сказал Никита.

— Адам! Это был мужчина! Вот попробуй сотвори что-нибудь толковое из своего ребра!

— Только шашлык по-карски, если ты каннибалка.

Так они болтали всю эту чушь, а разговор был последним...

— Я побежала, — Таня чмокнула его в щеку. — Это недолго.

Он следил из окна кафе, как она вошла в подъезд консультации, видел, как туда прошмыгнул какой-то парень. Подумал: «Ему-то туда зачем?»

Видел, как он выскочил оттуда и быстро пошел по улице.

Ошибся парень дверью...

И вдруг что-то толкнуло в сердце.

Опрокидывая стулья, Никита ринулся из кафе, вбежал в парадное и увидел...

Она лежала на площадке лестницы между первым и вторым этажом.

Лежала в любимой своей позе — свернувшись калачиком.

Никита не видел лестницы, не видел подоконника, не видел площадки...

Он глядел на Таню, и ему казалось, что она просто устала и прилегла отдохнуть.

А дальше... Что было дальше, Никита помнил плохо. Он машинально делал все, что нужно, но одна мысль бухала в голове, как набат: «Поздно! Поздно!»

Он осознал это в тот миг, когда поднял Таню.

Негодяй ударил подло, по-бандитски точно — сзади, в шею у основания черепа. Наповал.

Убийцу искали не только те, кому это положено.

Уже было известно, что это брат Аннаниязова. Никита и Ваня Федотов остервенело искали по всем закоулкам, по всем базарам, по всем забегаловкам — молчаливые, с почерневшими лицами и яростными, жесткими глазами.

И худо пришлось бы подлецу, если бы они его нашли. Его нашли, но не Никита и Ваня.

Даже своим крохотным сумеречным умишком преступник понимал — пощады не будет, и отбивался яростно, как хорек, попавший в западню.

После суда Никиту вызвал начальник таможенной службы республики и сказал:

— Вот что, Скворцов, тебе надо уезжать отсюда. Ты погляди, на кого ты похож, — лицо серое, как чугун. Изведешься ты здесь. Короче, переводим тебя в Ленинград.

— Хорошо, — ответил Никита.

— Ну и славно, раз хорошо, — сказал начальник и тихо добавил: — Жить-то надо, Скворцов, что ж поделаешь — им уже не поможешь. У меня дочь погибла а горах, альпинистка. Я понимаю, ты уж поверь.

— Верю.

— Иди, сдавай дела. Прощай. — И начальник отвернулся.