Он услышал радостный вскрик, потом долгое бормотание, где упоминался Езус Крайст, и слова: «На кого я похожа!»

Она судорожно завозилась, щелкнув замком сумочки.

Когда через десять минут Никита обернулся, рядом с ним снова сидела моложавая женщина с роскошными ресницами.

Самолет идет на посадку. Внизу проплывает панорама Ленинграда. Вон Гавань. Вон чаша Кировского стадиона.

Чуть закладывает уши. Появляется стюардесса с подносом конфет. Никита качает головой, отказывается.

Она наклоняется к нему:

— Испугались?

— Да, — говорит Никита.

— И я! Это был ужас какой-то. Я летаю пятый год и такого не видела.

— Да, — говорит Никита.

— Меня зовут Мариной. — Девушка явно ждет, чтобы Никита представился.

— Красивое имя, — с трудом, сквозь сжавшееся горло проталкивает слова Никита.

Девушка ждет еще мгновение, но Никита молчит. Тогда она поворачивается и уходит.

Шасси самолета касаются земли, несется серая лента бетонной полосы, американки начинают взбудораженно суетиться, обвешиваться фото- и киноаппаратурой.

ИЛ-18 останавливается, подают трап. Надо выходить. Страшно. Надо начинать новую жизнь. Без Тани. А как?

Никита остается в самолете один. Дальше тянуть невозможно.

Он берет свою сумку, идет к выходу. Там стоит стюардесса.

— До свидания, Марина, — говорит Никита как можно мягче, — спасибо, что довезли.

Они мгновение глядят друг другу в глаза. Никита будто слышит:

«Я вижу, у тебя горе...»

Шумят, смеются люди. Басом ревут самолеты, ползет, выгнув прозрачные усы, машина-поливалка. Жизнь.

Два мира сейчас на земле: один — Никита со своей бедой, второй — все остальные люди.

Никита понимает: надо слиться с этой шумной, многоцветной живой жизнью, стать ее частицей. В этом спасение.

Забыть ничего нельзя. Просто надо жить дальше.

ВЗРЫВ

Шугин осторожно подтянул кисть правой руки к глазам, попытался разглядеть, который час. Влажный песок противно скрипнул по стеклу — Шугин не столько услышал, сколько почувствовал кожей этот скрип.

В полном, тяжелом, осязаемом мраке фосфоресцирующие точки на циферблате показались почти ослепительными. Под прямым углом стояли стрелки — часовая и минутная. Судорожно дергался голубой волосок секундной.

Шугин почувствовал, как рядом с ним кто-то завозился, засопел.

— Сколько? — послышался голос Петьки Ленинградского.

— Три, — ответил Шугин.

— А-а-а! — заорал вдруг Петька во весь голос, и крик его тут же заглох, увяз в песке, как в мокрой вате, и Петька удивленно умолк, но тут же свистящим, свирепым шепотом стал ругаться: — Вы чего, а?! Вы чего, бодай вас в лоб?! Подохнуть захотели, похорониться?! Копать надо! Выбираться! Я вам не мыша — в норе сидеть, я вам, бодай, человек!

И он яростно завозился, заерзал, извиваясь всем своим сухим, мускулистым телом; руки его судорожно подгребали под себя иссек, скребли, скребли...

Шугин уже открыл было рот, чтобы прикрикнуть, но неожиданно Петька удивленно охнул и утих.

— Ты что это, а? Ты что дерешься? — от изумления совсем спокойным голосом спросил он. — Кто это меня в бок?

— Я. — Голос Ивана Сомова был ровным и даже вроде бы сонным чуточку.

— Ошалел, да? — взвился Петька. — За что?

— За дело. Чтоб паники не разводил, если ты человек, а не мышь, — ответил Иван.