Иван хотел ответить, но она прикрыла ему рот ладошкой.

— Говорить не надо, пусть кровь остановится сперва, не бередите свою царапину, хоть она и не очень глубокая. Через недельку заживет.

— Как на собаке! — вставил Петька.

— А вы бы пошли помылись, товарищ. Вид у вас, — она усмехнулась, — как после взятия Перекопа.

Петька хохотнул.

— Понимаете, доктор, продрог я, пока вытаскивал со дна этого водолаза. Мне б чего погреться... это... вовнутрь. — Он красноречиво потянул носом, и женщина вновь усмехнулась.

— Ну, за геройский поступок можно, пожалуй, налить мензурочку. Идите вымойтесь и возвращайтесь.

А Иван Сомов был в странном состоянии: окружающее он воспринимал как-то искаженно, голоса доходили, будто из-за толстого стекла. То ли оттого, что не пришел еще в себя после дурацкого этого приключения, когда так явственно почувствовал на своем плече жесткую лапу смерти, то ли от странных каких-то, завораживающих, мягких и нежных прикосновений врача, от всего вида ее и запаха — подтянутой, чисто вымытой, следящей за собой молодой женщины... Ах, как действовали на Ивана все эти вещи!

Он лег животом на прохладную клеенку кушетки, и врач занялась царапиной на ноге.

И тут уж Иван перестал прислушиваться к нежным прикосновениям ее рук, потому что защипало так, что впору было завыть, но этого, как всякому понятно, Иван позволить себе не мог, только чуть зубами скрипнул.

— Больно? Конечно, больно, милый! Вы потерпите, сейчас все пройдет.

А сама как мазнет, мазнет йодом — ну дела! Просто слезы наворачиваются! Но вот она кончила мазать, склонилась так, что волосы ее защекотали Ивану ногу, и принялась дуть. И сразу стало легче. Неизвестно уж от чего — то ли оттого, что волосы, то ли от прохладного ветерка.

Иван встал.

— Спасибо большое, — сказал он.

И вдруг обнаружил, что женщина светловолоса и сероглаза. Ее нельзя было назвать красавицей. Лицо очерчено мягко и неопределенно, но что-то в нем неуловимое — то, что милее иной красоты.

Вряд ли Иван Сомов подумал об этом так четко — он просто ощутил это, почувствовал. И еще он обнаружил, что стоит рядом с этим существом, одетым в стерильное, бело-хрустящее, совершенно голый, если не считать узких плавок, с ногами в темной пыли по лодыжки. И покраснел так, как умеют краснеть только смертельно смущенные блондины — лицом, шеей, даже грудью.

И женщина, очевидно, сообразила, что с ним творится. И неожиданно для Ивана покраснела сама.

Они стояли друг против друга, отводили в сторону глаза, и врач хмурилась все больше.

— Ну вот что, молодой человек, — решительно сказала она, — от таких ран, как ваши, не помирают. Когда будете умываться — старайтесь не замочить пластырь. Через день зайдете снова, проверим ваши боевые рубцы.

Иван попытался улыбнуться и тут же болезненно скривился.

— Улыбаться не надо, могут разойтись скрепки.

Врач отошла к шкафчику с медикаментами, стала там что-то переставлять.

Иван потихоньку вышел.

— Ну, пойду за обещанной мензуркой, — заявил Петька и скрылся в кабинете врача.

— Что, гнетет сухой закон? — насмешливо спросили его.

— Ох, гнетет, доктор, это вы прям-таки в душе читаете. Вы случаем не телепат?

Врач засмеялась:

— Да уж! Надо тут быть телепатом! Достаточно поглядеть, как у некоторых шевелятся носы...

Она налила спирт в коническую мензурку толстого зеленого стекла.