— Получайте свою награду, герой, и радуйтесь моей минутной слабости.

— Обожаю женские слабости, — пробормотал Петька и торопливо проглотил жестко-огненную жидкость.

— А вы действительно спасли вашего товарища?

— Что вы, доктор, это было как в кино! Потрясающе! Простите, как вас зовут?

— Светлана Владимировна.

— Света, выходит. Так вот, Света, он — Ванька, значит, Сомов — плавает, извиняюсь, как утюг. Парень он очень хороший. Но — как утюг! А я чемпион. Я старый водолаз-подводник. Я, значит, за ним — мырь! Что вы! Кино! Прямо из ее страшной пасти вырвал.

— Из чьей пасти? — изумилась Светлана Владимировна.

— Как из чьей? Из щучьей! Он на нее с острогой! А она — как крокодил! Цап! Я ее отравленным кинжалом — раз! Хватаю его, Ваньку, значит, Сомова, и плыву быстрей миноносца к берегу. А он, бедняга, уже неживой! Да-а, хороший был парень Ванька...

— То есть как? Как неживой? А это кто был? Сейчас, с вами?

— Да Ванька же! Это он потом уже ожил. А сперва — вынимаю его из кошмарной пасти, а он шепчет: «Кинь меня здесь, Петька Ленинградский, спасайся! Твоя, говорит, жизнь нужнее для нашей социалистической родины». Такие переживания, доктор, такие переживания! Ну что для таких неслыханных переживаний одна маленькая мензурка?! Тут трех и то мало, ей-богу!

— Да-а, Петр Ленинградский, — проговорила Светлана Владимировна, — вам бы фантастические романы писать! Просто талант пропадает.

— Во-во! Я и говорю, надо поддержать молодое литературное дарование! — закричал Петька и протянул мензурку.

И такая у него была умильная рожа, что врач не выдержала.

И Петька хлопнул вторую мензурку.

* * *

— Приготовьтесь, ребята! Одна минута! Приготовьтесь! — сказал Шугин.

— Чего уж тут готовиться! — Петька хмыкнул. — Лежи и не кукуй!

— Как ты там, Женька?

— Мне-то что, — прошелестел Женька. — Как вы, ребята?

— В норме мы. Скоро шарахнет, — отозвался Шугин.

— Уж это точно — шарахнет. Тут хоть земля провались, а Фома шарахнет вовремя — приучили небось в армии-то, — сказал Петька.

— Тебя бы тоже как миленького приучили, — сказал Иван. — Нет на тебя, Петька, хорошего сержанта-сверхсрочника — по струнке бы ходил.

— Ну уж это извините! Не знаете вы, гражданин Сомов, Петра Ленинградского. Он свободный художник, он как вольная птица беркут.

— Как же, как же, известно! Ленинградский — он на все руки, он и беркут, и старый водолаз, и чемпион по плаванию. — Иван тихо засмеялся. — Ба-альшой ты человек, Петька!

«Лучше уж так, — думал Шугин, — чем ждать молча. Пусть даже так — судорожно, дрожащими голосами...»

Пульсировала, вздрагивала секундная стрелка. Казалось, она с трудом отщипывает малые дольки времени от этой бесконечной минуты.

Трое часто, надсадно дышали — воздух поступал очень скупо, только сейчас они по-настоящему ощутили это. А четвертый, Женька Кудрявцев, лежал, влипнув спиной в холодный камень, и было ему нестерпимо стыдно за то, что волею случая он оказался в самом безопасном месте и вроде бы отдалился от товарищей своих, вроде бы словчил, устроился лучше других. Он чуть не плакал.

Некоторое время все молчали, пытались отдышаться.

— Женька, ты живой? Чего притих? — прервал тишину Шугин.