Все это было странно и объяснению не поддавалось.

А потом бомбить стали реже. Может быть, потому, что бомбить уже было нечего.

А потом привыкли к пленным.

Мальчишки перестали бросать в них камни. И вообще перестали замечать.

Но какое-то болезненное любопытство, желание понять, что же это за люди, заставляло Серегу иногда часами наблюдать за ними.

Большинство немцев были обыкновенные — черные, белобрысые, но попадались и рыжие. И те казались ему втрое зловреднее прочих. Может быть, потому, что на всех плакатах и в кино фашисты были рыжими. Рыжие убийцы, сволочи.

Разные были пленные. Один совсем седой, а лицо молодое. И этот седой здорово отличался от других.

Он держался особняком. Любил стоять у самой проволоки и глядеть на мальчишек.

И однажды, когда Серега подошел поближе, седой сказал:

— Здравствуй, мальчик.

Он сказал по-русски.

Это так ошеломило Серегу, что он отпрянул и пригнулся. И только через минуту смог спросить:

— Ты... русский?

Седой покачал головой:

— Нет. Я румын. Романешти.

Только сейчас Серега разобрал, что говорит он с акцентом. Как-то певуче тянет слова.

Серега растерялся. Это было вообще уже черт знает что: фашист говорит по-русски.

— А откуда ты по-нашему знаешь?

— Я немножко жил Одесса. Там учился музыка. Давно. Я музыкант, понимаешь? Играю скрипка.

Пленный говорил быстро, захлебываясь, словно боясь, что Серега не станет слушать, уйдет.

— Хочешь, сыграю скрипка? — спросил.

Серега не ответил, и пленный понял это как согласие. Он круто повернулся и со всех ног побежал к бараку.

Серега ждал.

Румын вернулся быстро. В руках у него был обшарпанный, исцарапанный футляр из черной кожи, перевязанный бечевкой.

— Сейчас... сейчас... Немножко жди... Я хорошо играть... — лихорадочно бормотал он и длинными пальцами с грязными потрескавшимися ногтями нетерпеливо теребил узел.

Футляр наконец открылся, и румын извлек из него скрипку.

Полированная, блестящая, глубокого темно-бордового цвета, вся какая-то праздничная и хрупкая, она так разительно не вязалась с развалинами вокруг, с пыльными лохмотьями пленного, с его грязными руками, что Сереге стало страшно за нее и неуютно.

Эта красивая вещь была так не к месту здесь, так не ко времени. Румын все время взглядывал на него, глазами просил не уходить. Потом он легким движением поднес скрипку к плечу, прижал щетинистым подбородком и заиграл.

Он играл что-то печальное, неслыханное Серегой никогда раньше. Ничего интересного от всего этого дела Сергей не ожидал, но это вдруг оказалось так здорово, что он осторожно опустился на камень, потому что ноги у него стали слабые.

Серега уставился на мелькающие, проворные пальцы и ничего больше не видел. И только когда тот кончил, Серега увидел, что вокруг молча стоит толпа пленных и, смешавшись с ними, стоят часовые с автоматами.

Румын вскинул подбородок и улыбнулся. Зубы вспыхнули на измождением сером лице, и он вдруг показался Сереге совсем мальчишкой, чуть постарше его самого.

Толпа стряхнула оцепенение, зашевелилась, загалдела.

Знакомый сержант сказал:

— Давай еще.

Румын радостно кивнул, и скрипка вдруг выплеснула что-то такое нестерпимо веселое, счастливое, горячее, что Серега невольно стал дергаться, притопывать и глупо во весь рот улыбаться.

И все улыбались, а сержант крутил головой и приговаривал:

— О дает! О дает же ж!

Потом часовые разогнали пленных, послали работать.

А Серега все не уходил и глядел на него. Раньше он слушал патефон, и гармошку, и медные военные марши, но тогда ничего не случалось. А теперь случилось. Он не знал ЧТО, но с этого дня стал приходить к румыну все чаще.