Корнелин подробно рассказал о положении дел и просил послать стрелков из лука.

– Он прав, – обернулся император к Адвенту, – пошли пальмирских лучников.

Две когорты стрелков и сорок онагров, метавших, как из пращи, круглые, раскаленные камни или свинцовые пули, были двинуты в прикрытие «черепах». Солдаты кричали из домиков:

– Товарищи, цельтесь лучше! Африкана и Тиглия убили богомерзкие парфяне!

Воины натянули луки. Дождь стрел посыпался в то место, где пылала смола, служившая отличной прицельной точкой. Поняв, в чем причина метких попаданий, парфяне погасили огонь. Тогда «черепахи» двинулись вперед.

Из Безабды днем и ночью прибывали обозы с припасами. Корнелин радовался, видя такое обилие амфор, бревен, досок, шкур, канатов, оружия и кирас. В амфорах была сера для зажигательных стрел, оливковое масло, смола, вино, уксус, зерно, медь. Огромные караваны верблюдов доставляли из Сингары хлеб и фураж для лошадей, мулов и волов. Работа кипела. Заканчивались винеи, под прикрытием которых можно было приблизиться к стенам крепости. Совсем были готовы четыре осадных башни с мощными таранами. Десятки тысяч людей были заняты осадными работами.

В суматохе Корнелин совсем позабыл о тех мыслях, которые так неотступно посещали его в последнее время, – о мечтах о Грациане. Чем дальше отдалялся он от мест, где жила дочь Грациана Виктория, тем яснее становилось для него, что его посетила настоящая любовь, о существовании которой на земле он и не подозревал. Ему казалось, что все эти любовные штучки придуманы поэтами, что пишут, не жалея бумаги и чернил о розах и соловьях. Но теперь, просыпаясь, он, прежде всего, вспоминал имя Грацианы, негодовал на себя за это, простить себе не мог, что как мальчишка, написал ей нелепое письмо о парфянских стрелах. Рабы, приставленные следить за его оружием и конями, за одеждой и едой, не могли понять, почему трибун, всегда такой сдержанный и приветливый, стал гневен и в гневе позволяет себе иногда ткнуть кулаком или вытянуть по спине плетью.

И вот на самом деле запели парфянские стрелы. Одно небо знает, чему суждено случиться завтра. А где-то в маленьком городке на Дунае спит в этот час Грациана, видит сны и не подозревает о том, что творится под стенами Арбелы. Что ей до этих стен и башен, до несчастных солдат, выравнивающих дорогу для передвижения осадных башен? Вздохнет ли она, узнав о его смерти, если завтра ему не повезет, или посмеется, как, вероятно, посмеялась над его глупым письмом?

– Трибун, – окликнул его Цессий Лонг, – почему ты не спишь? Приляг, тебе завтра будет много работы.

– Теперь уже не стоит. Через два часа будет светать. Пора выдвигать баллисты.

– Сколько их на нашем участке? – спросил Лонг.

– Сорок баллист и двадцать две катапульты, не считая онагров.

– Неплохо!

– Когда наш легион осаждал Иотапату, Тит выставил сто шестьдесят. Вот это была игра!

За два часа до рассвета солдат разбудили и построили в полной тишине. Части, назначенные для охраны артиллерии и для устройства винеи, двинулись в мутную темноту. За ними волы потащили военные машины. Колеса душераздирающе скрипели.

– Я велел смазать оси маслом. Почему не исполнен приказ? – накинулся Корнелин на центуриона.

Центурион сам лично отбил горлышко амфоры и обильно полил оси только что сколоченных пересохших колес.

Чудовищные машины представляли собою шедевр римского военного искусства. Построенные на основании математических выкладок и по чертежам Аполлодора, великого человекоубийцы, жившего в дни императора Адриана, они действовали с поразительной точностью. Дальнобойность их была изумительной. Эти хитроумные сооружения из дубовых брусков с мощными метательными приспособлениями бросали, как детский мяч, огромные камни весом в 120 римских фунтов на расстояние четырех стадий – восемьсот шагов.