Я так привыкла строить из себя игрунчика, что и вправду им стала. Я все время находилась в движе­нии, готовая примчаться в любой момент из страха, что редкий миг затишья обернется бурей, что угро­жающая пауза перерастет в шумный скандал со сле­зами и оскорблениями, и два хищных зверя, выско­чив из засады, начнут швырять друг в друга чем попало и хлопать дверьми.

Справиться с отцом было проще простого. Стоило мне тихонько забраться к нему на колени, когда он, сидя в глубоком кресле, слушал Жоржа Брассанса, и прошептать «папочка, я тебя люблю», как все его большое тело испускало радостный вздох, лицо рас­цветало улыбкой, и он нежно прижимал меня к себе, бормоча «девочка моя, красавица моя, любовь моя, жизнь моя». Он хватался за меня как за спасательный круг. Его отчаяние, его неспособность быть достой­ным родителем находили выход в этих тесных отцов­ских объятиях. Он знал, что может на меня положить­ся. Я вела себя как совсем маленький ребенок, чтобы еще больше его растрогать, млела, ласкалась, увлекала его за собой к далеким цветущим лугам, со смехом умоляла: «еще, папулечка, еще», и чувствовала как от этих сладких слов постепенно таяла его злость, его обида на себя самого, на нее, на весь этот мир, не пони­мавший и не принимавший его правил игры и всегда застигавший его на месте преступления. Я мурлыкала, жалась к нему, торжествуя: «моя взяла».

Мать не поддавалась на мои уловки. «Я прекрас­но вижу куда ты клонишь», – бросала она, едва зави­дев меня. Я старалась держаться на расстоянии. Мы смотрели друг на друга с подозрением. Мать назы­вала меня Форца и сажала на дальний конец стола.

Так происходило, когда Джемми жил с нами. Когда его не было, мать обычно относилась ко мне довольно ласково.

Мои братья и сестра раз и навсегда решили остав­лять родительские ссоры без внимания. Они затыка­ли уши, закрывали глаза, за едой сидели тише воды ниже травы, и проглотив последнюю ложку, вы­скальзывали из комнаты стайкой молчаливых ин­дейцев. Они старались как можно реже показывать­ся родителям на глаза, и ничто не могло пробить броню их безразличия.

Когда папа ушел от нас, ушел окончательно и бесповоротно, было уже поздно что-то менять. Мы все свыклись со своими ролями, и мне пришлось ос­таться прелестным игрунчиком, чарующим людей и танцующим перед грозным врагом в надежде со­хранить свой скальп. И только на самом дне моего подсознания затаились гнев и ярость, гнетущее ощущение беспомощности, неспособности прими­рить своих близких и глубокое недоверие к прекрас­ному чувству под названием «любовь», которое так сильно походило на войну.

Лето шло, и новый Бигбосс уверенно входил в на­шу жизнь. Вслед за отцом после месячного пребыва­ния в Штатах на альпийскую дачу приехал сын. Арманы упорно говорили «стейтс», и губы расплывались в неестественной гримасе, в этом слове слышалась тай­на, причастность к кругу избранных. Мать вторила от­цу с сыном, и словечко «стейтс» прочно закрепилось в ее лексиконе. Теперь оно звучало в нашем доме посто­янно, стало необходимой принадлежностью любого разговора, стоило кому-то его произнести, и глаза вос­торженных собеседников загорались подобно звездам на американском флаге. В Штатах Арман-младший отпраздновал свой двадцать четвертый день рожде­ния.