Я надеялась, что до этого еще далеко. Мать вы­глядела влюбленной, счастливой как маленькая де­вочка. Наконец-то она нашла своего мужчину. Анри рассказывал ей как тают ледники, как сходят лавины, а мать восторженно вскрикивала, прижи­малась в нему и посылала мне воздушные поцелуи.

Я ловила их на лету и растирала по всему телу как капельки бесценных духов, вдыхала, облизывала, целовала. Мать заливалась смехом, и все начина­лось сначала: так мы играли в безумную любовь. Мать была так хороша, так блаженно-спокойна. Я не обращала никакого внимания на ее возлюблен­ного. Для меня существовала только она: ее длин­ные ноги в белых шортах, золотистые от загара ру­ки, округлые плечи, с которых томно сползала легкая маечка, черные волосы, сверкающие на солн­це, и нежные взгляды, которые она столь щедро мне посылала. Я закрывала глаза, старалась запомнить ее такой, спрятать в укромном уголке моей памяти, и невольно забывала о неловком похотливом юно­ше, который суетливо подбирался ко мне.

Стояло лето. Тысячи серебристых ручейков, стекая с заснеженных вершин, струились у наших ног. Чер­ничные пирожные со взбитыми сливками таяли на языке. После «слишком сытного обеда» мы ложились вздремнуть прямо на горячих камнях, и мать звонким голоском напевала нам детские песенки, которые не­когда пела бабушка, еще раньше – прабабушка и…

Мы все засыпали, каждый в своем уголке. Мать уе­динялась со своим другом в домике для туристов, где в дневное время было безлюдно. А мы разбегались в разные стороны: кто-то шел спать на один из утесов, кто-то на крытое гумно, кто-то в овчарню. Игра со­стояла в том, чтобы найти себе укромное местечко и спрятаться там от остальных.

И вот в одном из таких непрочных каменных со­оружений с обвалившейся штукатуркой, где сквозь дырявую крышу проглядывало безоблачное синее не­бо, и случилось то, что неизбежно должно было случиться. В тот день обед по обыкновению был «слиш­ком сытным». До отвала наевшись сэндвичей, сгу­щенки и черничных пирожных с густым свежим кре­мом, я отправилась отдыхать. Я разомлела. У меня кружилась голова, пылали щеки. Вокруг меня летали и жужжали бесчисленные насекомые. Я вяло от них отмахивалась. Расстегнув молнию на шортах, я забы­лась тяжелым сном в углу сарая. Вдруг рядом послы­шался знакомый смешок неловкого возбужденного подростка, и показался Арман-младший. Он выря­дился крестьянкой, повязал на голову платочек, за­катал бриджи, обмотал поясницу полотенцем, спус­тил носки. В руках он держал пустую корзинку.

– Ну и как я тебе? – спросил он, мерзко хихикая.

Он выглядел нелепо. Нелепо и вместе с тем уст­рашающе. Я попятилась назад, на кучу сена. Я судо­рожно искала глазами косу, борону, тачку, любой предмет, который помог бы мне защититься, не подпустить его близко.

– Разве я не хороша? – настойчиво переспросил он и, виляя бедрами, направился ко мне. – Пожалуй, прилягу рядом с тобой…

Я мысленно прикидывала расстояние между на­ми и, все глубже зарываясь в сено, продолжала ис­кать спасительный предмет в надежде избавиться от навязчивого ухажера. Однако в сарае ничего та­кого не оказалось. Кричать тоже не имело смысла: моих криков никто бы не услышал.

– Это не смешно, – еле слышно выговорила я.

– Вот как…

– Совсем не смешно…

Он подошел ко мне, опустил корзинку на землю и стал продвигаться по сену вперед, но полотенце, повязанное на манер юбки, стесняло движения. На его подбородке красовался узел платочка. Он неумо­лимо приближался, не оставляя мне места для от­ступления. Вот он протянул руку, уцепился за рас­стегнутую молнию и с безумными глазами, красный от возбуждения бросился на меня. Я отчаянно со­противлялась, пыталась его оттолкнуть, но он ока­зался сильнее и, гаденько хихикая, быстро повалил меня на землю, не снимая своего дурацкого платка.