– Но скажите, – продолжала леди Бол док, и стало ясно, что она собирается говорить, а не слушать, – что же заставляет этих детей бунтовать, возмущаться и вести себя не как надо? Отказываться брать на себя ответственность, подрастая? Отказываться повзрослеть? Все это, понимаете, я знаю, ибо у самой беда с трудным ребенком, вот этим. Разве не так, дорогая? Мысль стать взрослой тебе просто ненавистна?

Симон кивнула (возможно, содрогнулась), опустила голову и стала теребить край плетеного сиденья.

– Вечное младенчество – так они зовут это? Эмоциональная незрелость? Боюсь, она всегда отставала в развитии. О, не умственно. Вы согласны, Ронни?

– Насчет юных правонарушителей или насчет Симон?

– И того, и другого.

– Что касается правонарушителей, то большинство психологов, с которыми я говорил, в общем, согласны с вами, Джульетта. Конечно, родители ослабили дисциплину.

– Что насчет Моны?

– Ну… Полагаю, кое-что в этом есть. – Он увидел, как слабо дернулся мускул или нерв на щеке девушки.

– КОЕ-ЧТО? Вся ее болезнь в этом. И нужно ей то, что вы сказали, – дисциплина. Кто-то должен руководить всей ее жизнью и следить, чтобы она выполняла то, что говорят. Беда с Чамми… – Эта беда оставалась тайной, по крайней мере сейчас. Сакстон довольно быстро встал и пошел прочь. После краткой паузы леди Болдок повернулась к Мэнсфилду.

– Вы согласны, Студент? С тем, что Моне нужна дисциплина?

– Конечно, Джульетта. О… э… конечно.

– Боюсь, что я не согласен, – сказал Ронни. Как бы он ни приписывал себе потом молниеносную оценку ситуации, сейчас он говорил только по наитию.

Леди Болдок мгновенно переменилась. Выпрямилась, прежняя мягкость исчезла, подбородок вздернулся; теперь до Ронни дошел весь смысл выражения «испепелить взглядом» – прежде он понимал его поверхностно. Голос тоже изменился.

– Что вы хотите сказать? Считаете, что я не понимаю свое дитя?

– Ни в коем случае, – сказал Ронни, снова смирившись и стараясь сдерживаться. – Тот, кто знает хоть немного вас обеих, не может вообразить подобную чушь. Но наши способы решать ситуацию с Симон различны. По-моему, она…

– Ну так что ей нужно? ПО-ВАШЕМУ.

– По-моему, постоянная доброта, симпатия, любовь и…

– Вы подразумеваете, что все мы, Чамми и я, и Студент, и все наши добрые друзья все время обращались с Моной жестоко, запирали, сажали на хлеб и воду… били?

Эту атаку легко было предвидеть, но Ронни успел сказать только:

– Конечно, нет. Потому-то я и сказал: «постоянная доб…»

– И это показывает, как мало вы ЗНАЕТЕ. Доброта! Как же! Любовь! За двадцать шесть лет ничего другого она не получила, и вот что это ей дало. И всем, кто имел хоть какое-то дело с ней. Студент! Помогите мне, пожалуйста. Разве не правда, что Мона всегда получала то, что хотела? Все о чем просила?

– Полностью, Джульетта, полностью, – сказал Мэнсфилд голосом, которому позавидовал бы проповедник. – Мона, черт возьми, всегда получала то, что хотела.

– Я совершенно убежден в этом, – сказал Ронни, – и знаю, что такое бывает редко. Но, быть может, вы согласитесь, что тут вы имеете дело с особой, которая не знает, чего хочет. Знать, чего ты хочешь, очень…

– Что вы ПОДРАЗУМЕВАЕТЕ? – Джульетта Болдок стала выделять слова так, как дозволено лишь лицам королевской крови или особам калибра Василикоса.