С этими словами "он" пытается встать, но из-за своего особенного сложения съезжает на пол; на моих глазах этот огромный, обезглавленный ствол перекатывается, подобно безногому нищему на тележке. Неожиданно, видя такую "его" решимость, я не выдерживаю: горечь и страх берут надо мной верх, и я кричу: "- Нет, не бросай меня, не уходи! Останься, обещаю, что отныне я буду выполнять любое твое желание. Только останься. Без тебя мне не жизнь. Останься, ради всего святого, не уходи!" "Он" не сразу отзывается на мои мольбы. Не двигаясь, "он" словно наблюдает за мной с насмешливо-презрительным довольством победителя. Наконец "он" говорит: "- Значит, впредь ты действительно будешь кротким, сговорчивым и послушным? — Клянусь тебе.

— А ты хотя бы знаешь, чего я хочу? — Знаю, то есть нет. Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты торжественно и окончательно отказался… — От сублимации.

— Понятия не имею, что это такое. Нет, я хочу, чтобы ты отказался от осознания себя как личности.

— Конечно, конечно, я уже никогда не дерзну быть кемнибудь или чем-нибудь. И думать об этом забуду.

— То-то и оно: все твои немощные и совершенно бесплодные попытки стать личностью приводят к тому, что любой мой естественный жест или поступок воспринимается как отклонение от нормы. А посему ты должен раз и навсегда отказаться от бредовой идеи стать неповторимой личностью.

— Да-да, я сделаю, как ты скажешь. Долой личность, долой неповторимость, долой меня самого. Так пойдет?" Молчит. Кажется, "ему" больше нечего сказать, а если и есть что — этого не выразить словами. Такое впечатление, будто "он" начинает надуваться, твердеть и все заметнее разбухать. В полумраке "его" головка, откинутая на спинку кресла, стала огромной и залилась темным багрянцем; на раздувшейся покатой поверхности отражается слабый свет, подчеркивая тем самым ее неимоверное напряжение. "Он" по-прежнему молча таращится на меня в полной тишине и неподвижности; вскоре это становится невыносимым. С тревогой в голосе спрашиваю: "- Так ответь же, говори! Я готов на все. Чего ты от меня еще хочешь?" Нет, "он" не отвечает. И не ответит. "Он" замер, точно парализованный острым недомоганием. Внезапно сверху донизу "его" пронизывает дрожь; в следующее мгновение на самом кончике выдавливается крупная мутно-молочная капля; немного поколебавшись, она скатывается вниз, увлеченная собственным весом. Еще одно содрогание, и еще одна капля. Третий толчок куда сильнее двух предыдущих. Мощный выплеск прорывается наружу в несколько приемов и растекается по стволу косичками ручейков. Все это напоминает мне извержение вулкана, но тут оно, пожалуй, еще страшнее, потому что происходит бесшумно. Белая струя продолжает изливаться; стекает на кресло и обильными ручьями наводняет пол. Теперь уже вся комната залита неиссякающим потоком; и вдруг — о чудо! — из густой белизны то тут, то там начинают выглядывать странные, пестрые цветы. Поначалу цветы совсем крошечные, не больше бутонов; затем они раскрываются и на глазах становятся все крупнее и привлекательнее. Вокруг цветов распускаются ярко-зеленые листья: затем и цветы, и листья вытягиваются из белесой пучины, разбухают и превращаются в кусты и деревья; в свою очередь, эти кусты и деревья пускают бесчисленное множество ростков. И вот уже среди всей этой буйной растительности появляются малюсенькие здания, тоже разноцветные и сверкающие. Это дворцы, церкви, башни, дома, расположившиеся вдоль прямых улиц и вокруг больших площадей. Словом, перед моим удивленным, ошарашенным взором возникает целый город. Этот город необычайно красив, несмотря на то что заливающий его искрящийся, ослепительный свет не позволяет рассмотреть подробности.