Внутри себя я громко заорал от страха и, распахнув глаза, резко сел, оглядываясь по сторонам.

Надо мной раскинулось небо. Голубое, украшенное легкими перистыми облачками. Красивое. Как в детстве. Взрослые не успевают смотреть на небо, носятся по своим важным делам, смотрят под ноги, чтобы не споткнуться. Я вот тоже давно не видел неба.

Ещё раз вздохнув, решился и скосил глаза в ту сторону, где особенно сильно чувствовал прикосновения. И заржал. Страшная, страшная сила меня трогала! Ой, боюсь — не могу. Я провел рукой по мягким кончикам ковыля. Вокруг, куда только хватало глаз, простиралось поле. Тёплый, летний ветерок создавал на нем волны, и оно словно плыло к горизонту.

— Смешно, — сказал я вслух. — Где лаборатория-то? Где город? Я что, взорвал всё настолько капитально, что — вон, даже ковыль вырасти успел?

Ну правда же, смешно! Видимо, действительно взорвал. И сам, то ли при смерти, то ли вообще умер, и вот это бесконечное небо и бесконечный ковыль — и есть тот самый свет в конце туннеля.

Шагов за спиной я не услышал, поэтому на звук голоса подскочил как ужаленный.

— О, очухался, молодяжнек.

За моей спиной стояла симпатичная деваха. Невысокая, в светлых холщовых штанах и такой же рубахе широкого кроя, невпопад украшенной вышивкой. Как-будто рубаху не вышивали, а испачкали нитками яркого цвета. Русые волосы были завязаны в тугой узел. Голубые глаза на загорелом лице светились, словно два драгоценных камня.

— Што молчишь? Не разумеешь меня? — деваха вздернула брови. — Али калечный?

— Ничего я не калечный, — встав, я стряхнул с одежды траву и землю. — Где мы вообще, что это за место?

— Тю-ю-ю, — протянула она. — А говоришь не калечный. Слободка це ж. А ты откель?

— Из города.

— Города? — деваха удивленно вскинула брови. — Не знаю за Город. Пешком тут только до Слободки можно податься. Коли с паромщиком столкуешься, то до Новосёлки, или вон Вёска за болотами. Города не знаю.

— Ла-а-адно...

Я огляделся. Черт! Кругом ковыль, куда идти?

— Слышь, молодяжнек, как кличут-то тебя?

— Юра, — автоматически ответил я.

— Юра, — деваха расхохоталась. — И имя у тебя калечное. А я Агриппина. Пойдём-ка до хоромы. Мазь наложу, пока рубцы не образовались.

Только тут я вспомнил, как сильно болят руки. Развернув ладони вверх, уставился на ожоги. До обугливания дело не дошло, но волдыри, похоже, заработал. Неприятно.

— Пойдём, — деваха махнула рукой и скользнула на едва заметную в траве тропку.

Оставаться в поле было бессмысленно, впрочем, как и идти самому куда глаза глядят. Поплелся за ней.

— Эй, Агриппина, — окликнул её, когда вдалеке показались деревенские срубы. — А не боишься меня в хоромы-то вести? Вдруг я злодей какой, убью, ограблю?

— Меня? — с интересом уточнила деваха. — Ну, попробуй. Ещё не бывало у нас, чтобы на травницу кто-то нападал. Да и Василий, если что, подсобит. Не тебе.

Показав мне длинный язык, она прибавила шаг.

«Ах, у нас там ещё и Василий», — пробурчал я себе под нос.

Ковыльное поле закончилось, после него обычная трава казалась жиденькой и унылой. Но идти сразу стало легче. Домик травницы ютился на самом краю деревеньки. С одной стороны его огибал ковыль, с другой — подступал лес. Настолько густой и мрачный, что казалось, именно в нём рождаются сумерки, только потом выплескиваясь на небо. Тёмные стволы, тёмные кроны. Деревья выглядели незнакомыми, но, правда, глубоких познаний в ботанике у меня никогда не было. Не ёлки и не березы, в общем.

Пока я разглядывал окрестности, не заметил, как подошли к дому.