— Я хочу поговорить с твоим мужем, — говорит он. — Где он тут у тебя?

Мэри качает головой. Снаружи на крыльце Аннабель щебечет:

— Дверь налево. Только он, может, спит!

Хокан Бергман делает шаг вперед. Мэри снова качает головой. Но это бесполезно.

— Не собираюсь к нему врываться, — объясняет Хокан Бергман. — Но логично было бы, если бы твой муж сам решил, хочется ему с нами говорить или нет.

Вот он подходит к двери. Поднимает руку. Стучит.

Ответа нет.

Хокан Бергман жмет на дверную ручку и открывает дверь.

— Эй, — говорит он. — Есть тут кто?

Свет в здании заправки гаснет. Они закрываются. Уже ночь.

Включаю освещение в салоне, торопливо глянув в зеркало заднего вида. Хватит. Пора побороть этот страх. Пора в дорогу.

Закрыв глаза, вызываю в памяти образ домика на берегу Хестерумшё. Кусты сирени на углу. Каменное крыльцо, где так приятно сидеть летним утром. Мою старенькую детскую, с обоями в крупный цветок и кружевными занавесками. Удается, но не вполне. За умиротворяющим образом затаились другие. Непроглядный осенний мрак над озером. Потрескивание ступенек, похожее на крадущиеся шаги. Змеиное гнездо у двери в погреб.

Делаю вдох и решаюсь. Есть фонарик, есть фары машины, так что темнота не страшна. Я знаю, деревянная лестница потрескивает оттого, что усыхают доски, а все змеи в это время года давно уже зарылись в землю. Бояться нечего. Кроме собственных фантазий. Поворачиваю ключ зажигания и включаю передачу.

Съезд на Несшё — через какие-то несколько сотен метров. Недрогнувшей рукой поворачивая руль, спеша проскакиваю последние предместья, вылетаю на шоссе.

Огни Йончёпинга медленно гаснут за спиной.

— Я еду домой, — утешаю я сама себя. — У меня ведь есть дом.

возможное бдение

Безобразие. Она не может заснуть.

Долго-долго лежит и смотрит во тьму, слушая дыхание Магнуса и отпустив мысли на волю. Вставать она пока что не будет, она никогда не встает, пока он не уснет как следует. Необходимая мера предосторожности. Если только он узнает, чем она время от времени занимается по ночам, то придет в восторг и тоже захочет поучаствовать, а тогда все пойдет насмарку.

Бессонные ночи принадлежат ей одной. С Магнусом их делить невозможно. Их ни с кем невозможно делить.

Вот он погрузился в сон еще глубже. Перестал постанывать, как стонал еще несколько минут назад, мучимый бог весть какими снами. Может, ему снится нож. Как лезвие входит в кишки. Она скалится в темноту. Она говорила ему, чтобы был осторожнее. Можно было бы догадаться — выставка и фильм не останутся без последствий. Но Магнус так до сих пор и не понял, что он уже взрослый. И до сих пор, как семилетний озорник, считает, что ответ за свои поступки придется держать когда-нибудь потом. Это его мама виновата, избаловала с самого детства. А теперь его мама — Мод. Фактически. Он смотрит на нее теми же щенячьими глазами, какими смотрел на мать, вздрагивает, когда она делает ему замечания, и млеет, стоит его похвалить. И она принимает все это — а как иначе? Ее любовь такова.

Мод чуть отодвигается, а потом замирает и вслушивается. Нет, он ничего не заметил, не повернулся, ища ее на ощупь, — лежит так же тяжко и неподвижно, как несколько минут назад. Даже дыхания уже не слышно. Пора вставать. Пора начинать игру.

Последний раз это было давно, много месяцев назад, однако все сделано заранее, все наготове. Халат лежит на кресле в спальне, шлепанцы ждут у двери. В зале на письменном столе — коробок спичек под большим подсвечником. Она привычно протягивает руку и чиркает спичкой. Тени пляшут на стене, когда она хватает канделябр и делает шаг.

И больше нет октября, настал Мидсоммар.