— Ты разве не заедешь к маме?

Она улыбнулась, не разжимая губ.

— Только вечером.

Он сунул бумажник во внутренний карман.

— Ладно. Тогда — увидимся на Новый год, а может, и раньше.

Она села на кровати, скрестив руки поверх грудей, чтобы он не увидел и не запомнил, что они отвислые. Набралась духу и спросила:

— Сколько же у тебя дискет, Сверкер?

Он, улыбнувшись, наклонился к ней и сухо поцеловал в щеку.

— Тебе это незачем знать.

И ушел.

воздух

Именно тут мы и стояли. На этом самом месте.

Я останавливаюсь, выходя из Центрального вокзала, и, сбросив сумку на асфальт, выдерживаю торжественную поминальную паузу. Так, чтобы никто не увидел и не понял — стороннему наблюдателю покажется, что женщина просто остановилась на минутку — застегнуть молнию на куртке.

Теперь осень. Тогда была зима. Мы стояли сбившись в кружок в синеющих сумерках, а мимо сновали прохожие — кто в метро, кто на вокзал. Наша «парламентская неделя» подошла к концу, настала пора расставаться и ехать по домам, каждому — в свой округ и в свою действительность. У Анны в глазах блестели слезы, у Пера на скулах перекатывались желваки, Сиссела глубоко засунула руки в карманы, Магнус разглядывал ее из-под полузакрытых век, Торстен водил по асфальту ботинком, будто что-то писал ногой. Один Сверкер улыбался.

— Значит, до Мидсоммара, — сказал он.

На его улыбку не ответил никто, даже я. Мы не смели верить, что это правда. Неужели его родители откажутся ради нас от встречи Мидсоммара у себя на даче? И где взять деньги на билеты? Я бы, скажем, добралась до Хестерума на велике, Анна, Пер и остальные наверняка раскрутили бы родных, но вот Сиссела… Насколько я успела понять за неделю, у Сисселы нет ни велика, ни денег.

— А ты, может, доберешься автостопом, — сказала я и пожала ей руку.

Она поморщилась.

— Да ничего, наверное, не получится.

Сверкер улыбнулся еще шире.

— Еще как получится, — сказал он.

Прихожу в себя и оглядываюсь. Васагатан та же, что раньше, но не совсем. Вместо старого книжного, где я всегда покупала книги, отправляясь в поездки, появился магазин канцтоваров, а в ста метрах от него здание старого турагентства теперь занимает «Севен-Элевен». Но окна отеля «Континенталь», как и прежде, мерцают в сумерках, такси притормаживают у светофора, как всегда притормаживали у этого самого светофора, а у перехода сгрудилась серая толпа и бессмысленно пялится на тротуар на той стороне, толпа, что мгновенно рассосется и образуется снова. Обыденное деление клеток. Но для меня обыденности нет. Пока нет. И, пожалуй, больше не будет.

Внезапно звуки города обрушиваются на меня; рев моторов отдается в висках, долетающая откуда-то музыка «хеви-метал» заставляет прищуриться, голоса и смех входящих в здание вокзала и выходящих оттуда царапают барабанные перепонки. Шум убеждает меня в том, что я и без того уже знаю. Я не нужна этому городу. Я здесь никогда не останусь.

И все-таки я решаю пройтись до отеля пешком, отказавшись от такси. Какие-то несколько сотен метров, спешить никакого смысла — и банк, и адвокатская контора сегодня уже закрыты. Содержимого моего кошелька до завтра вполне хватит. И, несмотря на тяжесть сумки и собирающийся дождь, мне отчаянно хочется прогуляться. Без всякой охраны и столько, сколько самой захочется.

Мне шесть лет не хватало воздуха. В Хинсеберге время ежедневной прогулки составляло ровно час, ни минутой больше или меньше, вне зависимости от погоды и времени года. Окно в камере, разумеется, не открывалось, но рядом с ним имелся вентиляционный люк — узкое отверстие, прикрытое черным войлоком поверх металлической решетки.