|
Итак: когда в тот давний день Магнус вылез из Сверкеровой машины, я поддалась наваждению. Он стоял, каждой черточкой в точности соответствуя моде, экипированный как никто из нас, чтобы отразить косые взгляды этого мира, и поэтому способный лучше других защитить и всех нас. Мы — не деревня какая-нибудь! Ведь с нами Магнус, а такие, как он, ни за что не станут водиться со всякой там деревней. ЧТД — что и требовалось доказать, как я написала бы в дневнике.
И тут распахнулась другая дверь машины, и картина стала еще убедительней. Сверкеру незачем было наряжаться как фотомодель, чтобы поднять нас в собственных глазах, ему хватало его фигуры и темных бровей, его улыбки и уверенности в собственном праве находиться на белом свете. На миг он замер, поймав меня своим взглядом и крепко удерживая несколько мгновений, а потом улыбнулся и взмахнул руками. — Кого я вижу! — выкрикнул он. — МэриМари! Хватило одного мига, чтобы забыть четыре месяца тоски и боли.
Я захлопываю окно и поспешно включаю свет. Шесть лет я жила без воспоминаний. И это было хорошо, пусть и приходилось расплачиваться постоянным выдумыванием самой себя. Теперь и этому конец. Никаких воспоминаний. Никаких фантазий. Дело касается моей жизни. Моей, и только. И я тащу свою сумку из передней, плюхаю ее на кровать и расстегиваю. Новый несессер. Новые «лодочки» на шпильках. Колготы. Трусики. И — самое главное — маленькое черное вечернее платье. Я экипирована для роскошного ужина в отеле «Шератон». Может, даже отважусь пофлиртовать с каким-нибудь командировочным — а то и не с одним. Зайдя в ванную, рисую довольно привлекательное личико на передней части головы, расчесываю волосы и улыбаюсь своему отражению. Выше голову! Преступление искуплено. Прошлое прошло. И пришло время начать сначала. Все. — Это первый день отдыха в твоей жизни, — объясняю я отражению. — Ты можешь все, что хочешь. Улыбайся миру — и он улыбнется в ответ. Все любят победителей. Надо заново прожить жизнь, но… Банальности эхом отскакивают от кафеля, и в следующий миг кажется, что свеженарисованное лицо в зеркале вот-вот заплачет, но я этого не допущу. Никогда. И поэтому я прилепляю к его губам улыбку, а сама в это время гашу свет и выхожу из ванной. В большом зеркале я смотрюсь даже лучше. Возможно, все дело в приглушенном свете, но ведь он приглушен и в ресторане, так что ни один командировочный не устоит. Круто повернувшись, я изучаю себя сбоку и — что ж, и так неплохо, даже совсем неплохо… Господи! О Господи Боже мой! В зеркале проступает лицо Анастасии. Она глядит на меня широко открытыми, неподвижными глазами. Один-два удара сердца — и приходится признать, что именно этого я и ждала, что в глубине души всегда знала — именно это я заслужила. Тюрьма была лишь увертюрой. Теперь наступает настоящая расплата. Мне придется расплатиться собственным рассудком за то, что я сделала со Сверкером. Кошмарные образы станут преследовать меня, как когда-то преследовали маму, и в моей голове будут отдаваться голоса, как отдавались в маминой голове… Но нет. Нет же. Теперь я вижу. Это и правда отражение. Лицо Анастасии заполняет экран за моей спиной. Я не выключила телевизор, и теперь он показывает новости на третьем канале. Картинка вздрагивает, и в следующий миг с экрана смотрит улыбающийся Магнус. Я бросаюсь к пульту сделать звук погромче, но поздно. Ведущая улыбается в камеру, прежде чем закончить фразу: — …говорит художник Магнус Халлин. Решение о показе фильма будет принято завтра в первой половине дня. — Она выдерживает короткую паузу. — После успешного дебюта в качестве детской писательницы Мадонна намерена попробовать себя в новом амплуа… Выключаю телевизор и опускаюсь на кровать. Руки у меня трясутся. |
